Я лежал у себя в комнате и вспоминал рисунок в кинотеатре «Ленинград», карандашный рисунок какого-то художника-любителя: дом, зима, двор с голыми кустарниками, электрический свет из окна. Не знаю почему, но было ощущение, что в этом доме удивительно хорошо, хозяин пришел из бани, там пьют чай и ведут хорошие разговоры… Я взял в руки лист бумаги и попробовал нарисовать так же: наш дом с льющимся электрическим светом из окна, чтобы было ощущение, что в нашем доме тоже все хорошо. Я нарисовал. И получилось хорошо, почти хорошо…

Где-то рядом сосед чинил крышу, что ли, — бил молотком по железу, а казалось, что за окном громыхал гром, как гроза настраивалась, как симфонический оркестр. В небе перегорали вспышки от прожекторов электрички, похожие на молнии, и редкие, можно сказать, драгоценные капли дождя изредка постукивали в крышу голубиными лапками, хотя на самом деле это был совсем не дождь, а просто по крыше прогуливались голуби. В коридоре часто звонил телефон. К телефону подходил папа и разговаривал незнакомым мне голосом. «Великий немой заговорил», — думал я, глядя в потолок.

На веранде Наташа запела:

Почему я, слушая ее, об этом вспомнил, и сам не понимаю. Я думал, что я забыл это насовсем и вдруг вспомнил. Когда это было? Ах да!

Тогда еще по Цветному бульвару, рядом с нашей старой квартирой, бродили вымирающие трамваи. Я шел по Трубной площади к Сретенке. Был дождь. Туфли мокрые, в грязи. И вдруг я увидел девчонку. То есть сначала я увидел не девочку, а ее глаза, такие большие-большие, синие глаза, а уж потом увидел как бы и всю девочку. Она шла то рядом со мной, то впереди и все время перепрыгивала через лужи и ловила языком капельки дождя. Тогда я взял и тоже перепрыгнул через лужу и тоже поймал языком дождинку. Девчонка мне улыбнулась. Лично мне. Первый раз в жизни девчонка улыбнулась мне лично. До этой встречи я о девчонках как-то не думал, я еще, как говорил Бон-Иван, «бродил стайкой». Он, Бон-Иван, говорил как-то, что вот она, жизнь, какая: вот детство — мальчишки и девчонки бродят стайками, потом разделяются и бродят парочками, женятся, у них рождаются дети, дети бродят стайками, потом разделяются и бродят парочками и т. д. и т. п. А между тем идут всякие там века и эры: мезозойские, бронзовые и все такое связанное с ними хорошее и плохое и т. д. и т. п. Видимо, в тот день я как раз был на границе «Прощай, стайка мальчишек…» — «Здравствуй!..» А что «здравствуй», я еще не знал.

Я просто шел и все время не спускал глаз с этой девчонки. Я тогда подумал — провожу, думаю, эту девчонку до самого дома, чтобы знать, где она живет. А потом как-нибудь приглашу ее к нам в школу на вечер. Не знаю, может быть, так бы все и вышло, как я думал, если бы на нашем пути не повстречался комиссионный магазин там, на Сретенке. Девчонка вошла в магазин. Я, конечно, за ней. Но в мою сторону она больше ни разу не взглянула, а ведь всю дорогу улыбалась мне. Может, ее потянуть за рукав, чтобы она увидела меня? Я дотронулся до нее… Но когда она обернулась, то посмотрела на меня как на чужого… И глаза у нее были большие, но уже не от красоты, а от чего-то другого, неприятного мне… Я повернулся и выскочил на улицу. Мне захотелось сделать девчонке очень больно. И вдруг, достав из кармана блокнот, я сам не знаю почему стал рисовать такую одноклеточную инфузорию-туфельку, а глаза — два воздушных синих шара!

Когда девчонка вышла из магазина, я протянул ей свой первый рисунок. Она посмотрела и сказала: «Дурак!» А я не обиделся, я посмотрел на нее как на маленькую.

В мою комнату заглянула Наташа, глаза у нее сияли в самой глубине. Она остановилась у притолоки и, притушив сияние своих очей, сказала:

— Валентин… ты знаешь… Гронский исчез… папа сказал…

— Как исчез?

— Так, — она пожала плечами, — исчез, как ты сказал тогда: его нет нигде, нет уже давно, ни на даче, ни в Москве, ни в белом доме… Понимаешь, нигде! — и Наташа повторила мой жест, рисуя в воздухе земной шар. — Его нет нигде… Что это значит?

— Это значит, что наша дуэль состоялась, — сказал я, подумав.

— Какая еще дуэль?

— Да так, — ответил я, — это я вспомнил один разговор.

— Иди к нам, — сказала Наташа, погладив меня по щеке.

— Я к вам приду, — сказал я Наташе.

Она вышла, оставив открытой дверь, и хотя у меня в комнате были открыты и дверь и окна, но сквозняка не было, так было недвижимо душно. Кто-то вскричал что-то неразборчивое. Мамин голос остановил кого-то:

— Ну и галдеж, терпения нету.

— Вот, про терпение! — обрадовалась Наташа. — Чаша терпения!

Я знал, что сейчас там, за столом, Бон-Иван из «чаши терпения» будет делать остроумные фразы, у него это всегда получалось очень здорово, такие фразы в цирке артисты называют репризами.

— Посеяли — слушали, выросло — постановили, — согласился Бон-Иван, и все дружно засмеялись.

— Чаша терпения в духе Тургенева «Отцы и дети», — сказал папа.

— Входит в комнату мать жены, — сказал Бон-Иван, — и говорит: «Высокоуважаемый Семен Семенович, ставлю вас в известность, что у меня переполнилась двести восемьдесят пятая чаша терпения, прошу вас, купите срочно двести восемьдесят шестую…»

— Чаша терпения с точки зрения несовершеннолетних!

— Мама, а Вовка опять плюнул в чашу терпения!

На веранде становилось горячо.

— Чаша терпения и магазин!

— Пожалуйста! Имеются в продаже чаши терпения, в скобках — импортные…

— Что-нибудь про ремонт.

— Склеиваем разбитые чаши терпения…

— Американское кино!

— Один американский режиссер снял двухсерийный фильм под названием «Чаша терпения». В первой серия наполняется одна чаша терпения, во второй — вторая…

— Чаша терпения — и весь мир!

Бон-Иван долго думал, потом сказал грустно:

— Весь мир отражается в чаше терпения…

На веранде стало тихо. Кто-то постучался в дверь. И кто-то с кем-то тихо говорил. Потом ко мне в комнату торопливо вошла Наташа с таким лицом, с каким я никогда ее не видел.

— Алик! К тебе пришли! — сказала Наташа.

— Стоило жить, — прошептал я одними губами, — хотя бы для того, чтобы услышать эти слова…

— Алик, к тебе пришли! Пришли к тебе, Алик! К тебе, Алик, пришли!

Я понял — эта фраза была как тире, то тире, которое ставят между датами жизни и смерти. Вся жизнь, прожитая уже мной, вместилась в тире этой фразы.

«Чем занимаются люди на всей земле одновременно, — спросил Бон-Иван когда-то и ответил, — они выясняют между собой отношения». «Вот, — подумал я, — вот сейчас и я буду, как все на всей земле, выяснять свои отношения с Юлой… Она будет мне что-то объяснять, а я? Что я буду делать? Мама вчера сказала, что она так жестоко относилась ко мне за то, что замечала во мне черты отца, и она думала о той девушке, которую я буду любить, и вот та девушка стоит сейчас на веранде, у нее такие узкие и такие беззащитные плечи, так неужели это та девушка, о которой думала моя мама, борясь со мной? А любовь? Что же любовь? Есть такая любовь, которая похожа… Ах да, на что же похожа такая любовь? На что же она похожа?»

И вдруг я наконец-то вспомнил то единственное нужное слово, которое сказал Мужчина Как Все, это же он говорил тогда в кабинете по телефону! «Есть любовь, которая похожа на соучастие в каком-то преступлении. Ваше несчастье, что вы это называете любовью!» — сказал он кому-то по телефону. И я сейчас скажу что-то такое, что на всю жизнь. Первый раз в жизни я скажу что-то на всю жизнь!

— Мама! Мама!

В комнату вошла мать. Быстро, как на помощь. Мы трое стояли в комнате, Юла — там, на веранде, и еще сколько-то там миллиардов человек на земном шаре куда-то шли, спали, вставали, куда-то бежали, откуда-то прилетали, смотрели кино, спорили, мирились, объяснялись в любви, верили — не верили, мчались в поездах. И все они что-то объясняли друг другу, объясняли, объясняли. А мы трое молча стояли в комнате, и Юла там, на веранде. Мама подошла совсем близко ко мне. Я поднял голову, посмотрел ей в глаза, в ее глаза, наполненные моей болью. Она мне не отвечала, и я ее ни о чем не спрашивал…

— Я не знаю, как мне поступить. Надо подумать, подождать?

— Юла не будет всю жизнь ждать твоего ответа. Тебе еще много раз придется за одну секунду принимать решение на всю жизнь.

— Разве любовь должна пробуждать в человеке грубого силача, который за эту любовь все разнесет? Может быть, любовь должна пробуждать лишь прощение?

Мама молчала.

— Люди чаще всего прощают друг другу, прощают даже непрощаемое. Одни прощают уже до объяснения, другие прощают во время объяснения, а третьи прощают после объяснения… Так устроен мир… Войти в комнату — и не иметь права на любовь, а иметь право только на прощение?..

— Бывает, входят в комнату — и не имеют права даже на прощение…

— Что же мне делать, мама?

— Она войдет — и ты все узнаешь. Ты же так хотел узнать, что случилось!

— Зачем? Ну зачем? Какая разница, что ее толкнуло на все это? Какая разница…

— Она тебе все объяснит…

— Объяснит! Объяснит!

И все, все в мире вдруг разделилось для меня на то, что можно объяснить, и на то, что объяснить нельзя. Мама ждала.

И я вдруг понял, что это такая мучительная на всю жизнь задача, на которую никогда и никем не будет дано ответа. Есть такие задачи в жизни, которые долго не решаются, десятилетиями, может быть, даже веками. Но все-таки они кем-то будут решены и объяснены, а это, это никогда, сколько бы ни существовали люди на Земле, никогда и никем не будет понято и объяснено, почему она так поступила… почему они так поступили…

И я сказал решительно и тихо:

— Пусть она уйдет…

Мама вышла из комнаты, и наступила тишина во всем доме. Потом громко, как выстрел, хлопнула дверца калитки. Потом хлопнула другая калитка.

«Я тебя люблю, — сказал я. — Прощай».

Наташа подошла ко мне и прислонилась спиной к спине. И так мы стояли, может быть, долго. Потом и Наташа вышла. Я открыл окно и очутился в темноте ночи. Ты права, птица: я никогда не узнаю, что случилось, но не потому, что ты нашелестела это крылами, а потому, что я не хочу узнавать, что случилось… Я сделал несколько шагов в темноту от окна, вытащил из кармана Юлкины письма, разорвал их и бросил за ограду дачи. Потом я перепрыгнул через штакетник и шагнул в темноту. Звезд не было. Я сделал несколько шагов в сторону дороги, к лесу. Свет веранды исчез за деревьями. Я шагнул еще. Все вокруг замолчало, словно перед началом чего-то… И вдруг во все небо полыхнуло светом. Над головой с раздирающим небо треском на мгновение возникло раскаленное дерево молнии и перегорело с треском. Наступила невероятная тишина… Уже не постукивал барабан грома, не посвистывал ветер в гамлетовскую дудочку, не ударял в литавру крыши гром, все насторожилось, как будто вышел невидимый дирижер, и все замерло. И вдруг, и вдруг грянул дождь, грянул весь сразу, грянул как марш, как свадебный марш природы, как марш вечного обновления жизни и вечного ее продолжения. Я шел под этим дождем, шел и шел…

1973