— Когда я был молодым, — сказал весело мой отец, — у меня был друг, стихи про море писал, довольно талантливый поэт, в прошлом сам фронтовик и моряк. Он выдумал такую теорию дружбы, что, мол, в дружбе, как в море, бывают приливы и отливы. А приливы у этого друга ко мне были, когда у него кончались деньги, а отливы, когда они у него появлялись. Вот такой это был друг, но я не об этом. Я сейчас хочу сказать совсем о другом. Я о том, что мне было дано испытать в жизни то, что никому из вас, слава богу, не довелось и, не дай бог, чтобы когда-нибудь довелось испытать, — сказал отец. — Я знаю, что испытывала птица Феникс, превращаясь в пепел…

И даже об этом отец сегодня говорил весело, как ученый о каком-то научном эксперименте.

— На этом все могло бы и окончиться, — продолжал отец все так же весело, — если бы не один человек, который помог мне узнать, что испытывала птица Феникс, возрождаясь из пепла!

Как-то по-собачьи преданно он посмотрел на Ивана Ивановича и сказал:

— Одним словом, я пью за Бон-Ивана, за хорошего Ивана! За одного из самых хороших Иванов на свете. Я пью за дружбу, за дружбу без лживых приливов и подлых отливов!

Все выпили, и только один Бон-Иван нерешительно посмотрел в рюмку, потом на Левашова-старшего и сказал:

— Я поднимал тост за Федора, а пить приходится за себя, — сказал и не выпил. Подумал, оглядел стол и добавил, глядя на мою мать: — Если уж пить за хороших Иванов, то тогда и за Марий, — повторил он. Потом остановился взглядом на Наташе и сидевшем рядом с ней Юрии Игоревиче и сказал: — Следующий тост будет произносить наша милая Наташа. Прежде чем она начнет говорить, мы все поздравим ее с тем, что скоро она будет дебютировать в Малом театре в пьесе Островского в роли Юленьки. Не в первый раз балерины становятся драматическими актрисами или даже артистками кино. Что мне хочется пожелать милой Наташе, которая очутилась в драматическом театре, потому что у нее, как она остроумно изволила заметить, талант перешел из ног в голову? Мне хочется ей пожелать, чтобы ее талант остановился в голове, ибо я знаю некоторые случаи, когда талант, переходя из ног в голову, почему-то не останавливался на достигнутых успехах и из головы переходил в воздух и исчезал в неизвестном направлении. Наташеньке это, конечно, не грозит, но помнить об этом следует. Так, Наташин тост.

Наташа что-то шепнула Юрию.

— Да выключите вы этот телевизор, — сказал Бон-Иван Финисту. Долговязый юнец не участвовал в разговорах, краем глаза он смотрел какую-то спортивную передачу, — мы в ваши годы, — сказал Бон-Иван, — не сводили глаз с девушек, смотрите, какой рядом с вами ангел сидит, если вы не будете за ней ухаживать, она улетит на небо.

Телевизор выключили. Наташа сказала:

— У нас с Юрой один общий тост, можно? — Бон-Иван кивнул согласно головой: — Говори, Юра.

— В Дубне построили синхрофазотрон, — сказал Юрий Игоревич, — и вскоре его посетила первая иностранная делегация. После осмотра вышли во двор, и кто-то из дотошных иностранцев заметил на здании на кирпичной стене загадочную формулу, выведенную краской. Формула гласила: Т плюс В равняется Л. Иностранец спросил, что это значит? Переводчица перевела, объясняя, что, вероятно, это значит: «Таня плюс Ваня равняется любовь…» Так вот… Мы с Наташей поднимаем тост за то, что равняется любви, — сказал Юрий Игоревич, — за формулу жизни!..

— И как сказал Чехов, — продолжила тост Юрия Наташа, — как сказал бы Чехов, — поправилась Наташа, — пусть будет все, как в жизни, люди обедают, просто обедают, то есть ужинают, а в это время созидаются их судьбы, возвращаются их дружбы, любви, — голос Наташи дал трещину и зазвучал глуше, но так же прекрасно наполненно, — да, возвращаются их любви… и за это я пью это вино! За любовь моей мамы к моему папе, за мою любовь, за любовь моего брата Валентина…

Я повернулся и, обогнув дачу, направился к раскрытому настежь окну моей комнаты.