В зале суда, где шло заседание по обвинению Умпы Г. М., Сулькина В. М. и Проклова В. С. в убийстве лебедя, был объявлен перерыв. И хотя судья и народные заседатели, прокурор, общественный обвинитель и секретарь удалились в специально отведенную для них комнату, суд продолжался на лестнице, в коридорах здания и даже на улице в раскаленной тени душного московского дня.
…Вы знаете, даже мой племянник Миша, он в третьем классе учится четыреста пятьдесят четвертой школы, и то написал письмо судье. Я его даже наизусть запомнила, я ему в письме ошибки поправляла: «Мне очень жалко лебедя Борьку. Он был очень ручной. Взрослые дяди схватили лебедя и живому свернули шею. Потом они положили его в авоську. Я уже не маленький, но я все равно заплакал».
— А я определяю подлеца по его отношению к раненому голубю и бездомной кошке…
— …Совершенно с вами согласен. Недаром, по выражению великого русского ученого Мечникова, ребенок тянется к живому биологически. Вы, вероятно, обратили внимание на то, что русские сказки, прививающие ребенку первые понятия добра и зла, так густо заселены зверятами…
— …Дам с собаками много развелось!
— Почему много? Если дама любит свою собаку…
— Сначала любят, а потом выбрасывают на тоску да на гибель. Вы видели, с каким ужасом мечется брошенная кошка, собака? Человеку, скажем, дали квартиру, а собаку, кошку хозяин, скажем, с собой не взял. Пусть бы этот хозяин хоть на минуту представил себе, что произошло. Собака, наверное, долго бежала вслед за машиной и не догнала ее. Потом вернулась к опустевшему дому, осиротевшая легла у порога. Она все еще надеялась, что хозяева вернутся, заговорят с ней, погладят, дадут есть. Хозяева не вернулись. А на другой день стали ломать дом. Собака смотрела, как падали стены. Возле холодной, обнажившейся печи бродил серый, теперь уже бездомный кот, отощавший, облезлый. Временами он останавливался и, расставив лапы, жалобно мяукал. Пришлось мне забрать и собаку, и кошку…
Я не знаю, что это были за ребята, но они всегда собирались на пустыре недалеко от нашей дачи. Вероятно, они были регбистами, потому что, когда бы я ни проходил мимо, они всегда репетировали схватку. Есть в регби такой термин — схватка. В середине лежит мяч, а вокруг него выстраиваются обе команды, чтобы в схватке овладеть этим мячом. Это было странно и почти нереально. Эти парни, когда бы я ни проходил мимо, всегда устраивали именно эту самую схватку. Делали они это молча и яростно, потом так же молча расходились, курили, и потом все опять начиналось сначала. Юла очень любила наблюдать за этими парнями, и глаза у нее при этом становились какими-то некрасивыми. А ведь суд — это как и в регби, это тоже схватка.
В динамике над дверями суда что-то не контачило, и поэтому он произносил слова как бы заикаясь, словно нервничал, рассказывая о том, как жил совсем недавно на Новодевичьем пруду ручной лебедь Борька, дружил с детьми и верил людям, подставлял им шею, чтоб они его погладили, и так он жил год, и другой, и третий. Но вот три великовозрастных детины приехали в красивой машине поздно вечером и позвали Борьку голосом друзей. И приплыл Борька, потому что до сих пор ему некого было бояться. Умпа погладил его по голове и вытащил из воды, а потом свернул ему шею. А потом его положили в сумку и бросили в багажник. Вот и все.
Динамик, нервничая, говорил:
— Я так себе представляю, что и среди первобытных людей, может, не каждый убил бы лебедя. Еды, сами понимаете, особенной в лебеде нет, еды мало, а красоты много. Вот такой первобытный человек подумал бы: я лучше посижу, на него посмотрю, а поем кого-нибудь другого… — Затем опять что-то в динамике не сконтачило, и было непонятно, о чем идет речь, затем все само собой наладилось. — Перед нами на скамье подсудимых сидят не тунеядцы и не бездельники: обвиняемый Умпа имеет высшее образование, он окончил физкультурный институт имени Лесгафта и, кроме того, фельдшерские курсы. Работает массажистом. Обвиняемый Проклов почти закончил экономический институт имени Плеханова, работает барменом в ресторане. Знает два языка. Обвиняемый Сулькин — токарь высшего разряда, студент-заочник станкостроительного института. Как видите, на скамье подсудимых сидят как будто бы не дикари, но это только «как будто бы», недаром подсудимый Умпа на допросе заявил, что, по его мнению, «мы живем в век интеллектуальных отмычек», — вот какая философия у этого молодого человека.
Так кого же мы сейчас судим и за что мы их судим? Сегодня ми судим тех, кто убил лебедя Борьку. Мы судим не только самое преступление, но то, что толкнуло этих, с позволения сказать, людей, молодых людей, на это преступление.
— Во время войны я попал в фашистский лагерь Освенцим, — сказал динамик, — фашисты обещали заключенным жизнь, если они согласятся стать нелюдьми… И заключенные принимали смерть, чтобы остаться людьми…
Где я слышал этот голос? Это был голос Мужчины Как Все.
В зале раздались аплодисменты, я закрыл глаза, и все это стало походить на сильный шум сильного дождя.
— При обыске у подсудимого Проклова были найдены в кармане два рисунка. Эти рисунки у меня в руках. Собственно, это не рисунки, а целое обвинительное заключение. Я расскажу вам их содержание. Потому что я считаю, что это очень важно для ведения дела… На одном рисунке, который называется «Сюда и обратно», нарисован один из подсудимых, гражданин Умпа, нарисован, между прочим, с удивительным сходством. Так вот, на одном рисунке показано, что для того, чтобы превратить подсудимого Умпу в человека с законченным высшим образованием, каким он является на сегодняшний день, понадобилось три миллиона лет. А на другом рисунке показано, что для того, чтобы он снова стал первобытным человеком, обвиняемому Умпе понадобилось всего три секунды. На допросе подсудимый Проклов меня спрашивает: неужели это действительно так? Я хочу сейчас во всеуслышанье спросить у гражданина Умпы — неужели это действительно так? Обвиняемый Умпа, ответьте суду, куда ушли двадцать восемь лет вашей жизни?..
Именно потому, что после большой паузы Умпа не ответил и не мог ответить на этот вопрос, зал зааплодировал: тому, что был задан такой вопрос, и тому, с какой интонацией был он задан, вопрос, на который никакой Умпа на свете не мог дать вразумительного ответа. И от того, что я тоже, то есть не я, а мой рисунок тоже участвовал в суде и судил Умпу, от одного напряжения своего мысленного участия в судебном процессе и от всего пережитого, меня охватила слабость, какую испытывает, может быть, новорожденный ребенок, мне стало душно, я отошел от дверей и сел на стоящую в коридоре скамью. Но и на скамейке мне все равно было нечем дышать, я растянул узел галстука, расстегнул пуговку на воротнике, потом поднялся и вышел из коридора во двор суда.
Переждав аплодисменты, прокурор сказал:
— Много тысяч лет человеку на разных языках твердили, что он зверь. А мы говорим человеку: ты добрый, ты красивый, ты смелый и могучий, ты рожден, создан для прекрасного. И все люди, которые люди, в это с радостью поверили, но есть среди нас и такие, которые не хотят в это верить! Вот сидят трое преступников, им со школьной скамьи говорили: человек…
Я прошелся вокруг здания суда по переулкам несколько раз. Когда я вернулся, из динамика неслись следующие слова:
— Обвиняемый Умпа, вам предоставляется последнее слово.
— Отказываюсь, — сказал динамик голосом Умпы.
— Обвиняемый Сулькин, вам предоставляется последнее слово.
— Отказываюсь, — сказал динамик голосом Сулькина.
— Обвиняемый Проклов…
— Я скажу, — крикнул Проклов, даже не дожидаясь разрешения произнести последнее слово. — Я все скажу, гражданин судья! Я хочу сделать… важное заявление… Птичку, конечно, жалко, гражданин судья, пусть бы она, конечно, плавала у Новодевичьего, но я сейчас не об этом… Умпа сказал на следствии, что мы глупо попались, гражданин судья, это ерунда… По-умному мы попались, только немного поздно. Только вот судят нас, гражданин судья, не за то, за что нас надо судить. То есть я хочу сказать — не только за то, за что судят.
В зале, нет, не в зале, а, по-видимому, там, где сидели подсудимые, раздался какой-то шум. Голос Умпы угрожающе перебивал Проклова. Когда шум затих, из динамика снова раздался голос Проклова:
— Ты сиди… Тебе и мне сидеть, но только, чтоб сидеть — надо сразу за все… Птичку, конечно, жалко, очень жалко. Но я больше жалею… Мы в прошлом году, зимой, гражданин судья, от нечего делать избили одного парня. Избили. Потом хотели уйти, а Умпа сказал: давайте обыщем его. Ну так… знаете… тоже от нечего делать… И мы его обыскали… И нашли в кармане удостоверение, что он дружинник. И тогда мы избили его еще раз, а Умпа ударом свалил его в снег. Я, правда, не бил, я делал вид… самое плохое, что мы его… ни за что… Я себя не выгораживаю, вы не подумайте… просто… я против, чтоб ни за что… Так что мне и птичку жалко и парня этого жалко… но больше всего я переживаю…
— Он еще переживает! — крикнул женский голос из зала.
Проклов сбился и замолчал.
Потом сказал:
— Да, я… переживаю, я не зверь… Здесь гражданин судья говорил о рисунке «Сюда и обратно», я знаю парня, который нарисовал это. Он нарисовал то, что я каждый раз переживал, делая эти самые «Сюда и обратно». Я это выразить только не мог сам для себя так. — Чувствовалось, что, говоря все это, Проклов обдумывал что-то важное для себя. — Водителя тягача мне больше всего жалко, — выдохнул он вдруг из себя так, как будто бы это были самые главные слова, — я хотел заявить об этом давно, но Умпа подумал бы на одного человека, а я за него боялся.
— Какого водителя? — перебил Проклова судья. — Какого тягача?
— Мы самолет, который он тянул за собой на прицепе, задели. Самолет — это не лебедь, на него этому водителю, может, всю жизнь работать придется. Я был за рулем мотоцикла, и Умпа…
В зале раздался шум, я повернулся и вышел из коридора на улицу.