Когда-то американский эссеист Томас Бир назвал период между 1890 и 1900 годом «сиреневым десятилетием»[378]. Я с удовольствием отмечу, что десятилетие с 1920 по 1930 год было в Англии стальным, синим, воинственным, смелым десятилетием. То поколение, по словам Литтона Стрейчи, который был одним из его учителей, свернуло шею красноречию; оно испытало отвращение к фальшивым чувствам; оно довело искренность до цинизма, а цинизм – до жестокости. Прочтите для примера роман Ивлина Во «A Handful of Dust»[379]. Под видом фривольного повествования это еще более трагичное и обнаженное изображение мужчин и женщин, чем в самых суровых книгах Свифта, и, очевидно, необходимая реакция после завершившегося побоищами разгула чувственности.

Разочаровавшаяся в своих вождях, рожденная в тяжкий переходный период, несчастная, а значит, недоверчивая молодежь, которой слишком часто приходилось видеть, как лиризм служит прикрытием корысти и неведению, требует ясного стиля и неукоснительной точности. Хаксли в Англии является одним из первых писателей, чья культура была по-настоящему современной, он мог без усилий оперировать старинными и современными понятиями, составившими в начале XX века систему мира мыслящего человека. Каждая эпоха стремительного преобразования рождает своих энциклопедистов. В Англии сейчас это Уэллс и оба Хаксли, Рассел и Холдейн[380].

Для Хаксли, как и для большинства из нас, опасность могла бы заключаться в том, чтобы стать рабом чудесного орудия и требовать применения научных рецептов, которые преуспели во внешнем мире, для управления миром внутренним. Это было бы наивным и опасным заблуждением. Абстрактное рассуждение, если его применять в делах, имеющих отношение к чувствам, политике или экономике, ведет к катастрофе и гибели. Но если здравый смысл и может расшириться и возвыситься настолько, чтобы возобладать над логикой, никто, кроме Хаксли, на такое не способен. «По части глупости я не очень силен», – мог бы он повторить вслед за господином Тэстом[381]. Как и господин Тэст, Хаксли понимает, демонстрирует, воспроизводит и презирает все системы, но, как и создателя Тэста, поэзия спасает его одновременно от систем и от презрения.