Вот глупо! Ты желаешь стать вдовой

И тем же часом плачешься, что твой

Супруг ревнив. Когда б на смертном ложе

С распухшим чревом, с язвами на коже

Лежал он, издавая горлом свист

Натужно, словно площадной флейтист,

Готовясь изблевать и душу с ядом

(Хоть в ад, лишь бы расстаться с этим адом),

Под вой родни, мечтающей к тому ж

За скорбь свою урвать хороший куш, —

Ты б веселилась, позабыв недолю,

Как раб, судьбой отпущенный на волю;

А ныне плачешь, видя, как он пьет

Яд ревности, что в гроб его сведет!

Благодари его: он так любезен,

Что нам и ревностью своей полезен.

Она велит нам быть настороже:

Без удержу не станем мы уже

Шутить в загадках над его уродством,

Не станем предаваться сумасбродствам,

Бок о бок сидя за его столом;

Когда же в кресле перед очагом

Он захрапит, не будем, как доселе,

Ласкаться и скакать в его постели.

Остережемся! ибо в сих стенах

Он — господин, владыка и монарх.[245]

Но если мы (как те враги короны,

Что отъезжают в земли отдаленны[246]

Глумиться издали над королем)

Для наших ласк другой приищем дом, —

Там будем мы любить, помех не зная,

Ревнивцев и шпионов презирая,[247]

Как лондонцы, что за Мостом живут,[248]

Лорд-мэра или немцы — римский суд.[249]