Крепись, мой дух, и помогай нам Бог!

Ударом сим застигнуты врасплох,

Враз пошатнулись Разум мой и Вера

(Тот — равновесья, та — величья мера).

И впрямь Рассудок наш, как некий свод,

Объемлет весь земной круговорот,

И дольний мир, открытый для познанья,

И всё расчисленное мирозданье.[1191]

Величье же, в котором сопряглись

Вершины и провалы, даль и высь,

Божественная сущность, Провиденье,

Душ отлетевших новое рожденье, —

Доступно только Вере.[1192] Лишь порой

С недосягаемой своей сестрой

Могучий ум в одной сойдется точке:[1193]

Не все ж скитаться им поодиночке.

И это чудо нам являл не раз

Тот юный принц, что днесь ушел от нас,

Чей ум в такие возносился сферы,

Что слыли поприщем одной лишь веры.

И если в равновесье мировом

Малейший сдвиг страшней, чем адский гром, —

Без веры, без надежд на вразумленье

Какое ждет нас светопреставленье?

Не всяк ли верил, глядя на него,

Кто был для стран соседних божество,

Простертых в ожиданье,[1194] как природа,

Живительного ждущая восхода, —

Кто каверзников сети разрывал,

Как скат морской,[1195] разящий наповал,

Другим ловцам на страх, — кто был опорой

Для венценосного отца, который

В нем видел средство примирить задир,

Сплотив душою христианский мир,[1196] —

Не всяк ли верил, что при нем настанут

Иные времена и в вечность канут

Усобицы, и мир, погрязший в зле,[1197]

Узрит преддверье рая на земле?[1198]

И в том я вижу промысел небесный,

Что, лишь рассталась с оболочкой тесной

Его душа — как в мирной тишине

Слышны уж снова речи о войне.[1199]

Что ж! Наша вера обратилась в ересь,

А прадед Прах,[1200] принять нас вознамерясь,

Напрасно ждет и злится. Иль Господь

Все казни исчерпал, что нашу плоть

Сгубить могли бы, и вотще мы ныне

О смерти молим,[1201] как о благостыне?

Но неспособна твердь земная пасть

И тем Создателя оспорить власть:

Так мы напрасно жаждем облегченья,

Коль сам Творец обрек нас на мученья.

И мы живем — как горстка мандрагор,[1202]

Навек в могильный вросшая бугор.

Чем стало бы для нас его продленье

В потомстве, если смерть его и тленье

Питают нашу жизнь, как скорбь и боль

Питают почву, мертвую дотоль?

О, если б эта скорбь небесных кущей

Достигла, — зная наш удел грядущий,

Не ликовали б ангелы в тот час,

Но плакали, что нет его средь нас!

А где рассудок наш? В каком сосуде

Теперь искать его, коль мы не люди?

Нигде! Когда рассудок — только нить,

Что следствие должна соединить

С причиною,[1203] — то, значит, без причины,

Как без основы,[1204] не соткешь холстины,

И нет рассудка там, где нет его,

Кто был для нас основою всего.

Судьба — что цепь, чьи сомкнутые звенья[1205]

Доступны для людского разуменья.

Явись в ней чудом новое звено —

И с толку вмиг сбивает нас оно,

Когда же смертью вырвана частица

Из центра — всякий разум помутится.

Но коль от скорби разум наш угас,

То, значит, прежде разум был у нас,

Теперь же мы мертвы — мы все отныне

Мертвей, чем принц, о чьей скорбим кончине,

И если худо мы скорбим, так что ж!

Он жив, а с мертвых много ли возьмешь?

Я, впрочем, жить хочу: затем хотя бы,

Что, пусть его постичь мой разум слабый

Не в силах, он — наш путеводный свет

На полдороге от земных сует

К Предвечному. Но он, дерзну сказать я,

Любил и был любим, и в том мы братья.

О, если б мне хоть раз узреть тебя,

Сиятельная мудрость, что любя

Им двигала, — я б за такое чудо

Простил своей судьбе, что жив покуда.

Молю, во имя всех обильных жатв

Признаний тайных, нерушимых клятв,

Душ, выдохнутых с каждым вашим вздохом, —

Позволь, в науку будущим эпохам,

Мне ангелом побыть в земном раю,

Его любовь прославив — и твою![1206]