Клубку зверей подобен человек;[995]

Мудрец, смиряя, вводит их в Ковчег.[996]

Глупец же, в коем эти твари в сваре, —

Арена иль чудовищный виварий:[997]

Те звери, что, ярясь, грызутся тут,

Все человеческое в нем пожрут —

И, друг на друга налезая скотно,

Чудовищ новых наплодят бессчетно.

Блажен, кто укрощает сих зверей

И расчищает лес[998] души своей!

Он оградил от зла свои угодья

И может ждать от нивы плодородья,[999]

Он коз и лошадей себе завел[1000]

И сам в глазах соседей — не Осел.

Иначе быть ему звериным лесом,

Одновременно боровом и бесом,[1001]

Что нудит в бездну ринуться стремглав.

Страшнее кар небесных — блажный нрав.

С рожденья впитываем мы, как губка,

Отраву Первородного Проступка,[1002]

И горше всех заслуженных обид

Нас жало сожаления язвит.

Господь крошит нам мяту, как цыплятам,

А мы, своим касанием проклятым,

В цикуту[1003] обращаем Божий дар,

Внося в него греховный хлад иль жар.[1004]

В нас, в нас самих — спасению преграда:

Таинственного нет у Бога яда,

Губящего без цели и нужды;

И даже гнев его — не от вражды.

Мы сами собственные кары множим

И нянчим Дьявола в жилище Божьем.

Вернуться вспять, к начальной чистоте —

Наш долг земной; превратно учат те,

Что человека мыслят в круге малом:[1005]

Его величья никаким овалом

Не обвести; он все в себя вместит.

Ум разжует и вера поглотит,

Что мы бы им измыслить ни дерзнули;

Весь мир для них — не более пилюли,

Хоть не любому впрок, как говорят:

Что одному бальзам, другому яд;[1006]

От знаний может стать в мозгу горячка —

Иль равнодушья ледяная спячка.

Твой разум не таков; правдив и смел,

Вглубь человека он взглянуть сумел;

Насытившись и зрелищем, и чтивом,[1007]

Не только сам ты стал красноречивым,

Красноречивы и твои дела:

За это от друзей тебе хвала.