Я смех считаю, муза, неуместным.[694]

Творец трактата о придворном честном[695]

(Хоть не было таких людей и нет)

Нас поучает, что шутить не след

Над хворью[696] и пороком. Не смеяться

Нам надо, а скорбеть иль возмущаться:

Ведь смех не страшен тем, чей произвол

Просителей ввергает в бездну зол.

Коль все взаимосвязано на свете,

Те ж элементы в каждом есть предмете,[697]

Что в остальных, и человек любой

По сути представляет мир собой,

Мир, в коем власти сходствуют с морями,

Просители же — с мелкими ручьями,

В пучину уходящими навек.

Мир тоже все равно что человек,[698]

И власти в нем играют роль утробы,[699]

Что кормится просителями, чтобы

Извергнуть их, переварив вполне.

Все люди — прах.[700] Просители — вдвойне,

Коль служат, словно труп — червям могильным,

Добычею[701] чиновникам всесильным.

Чиновники подобны жерновам,

Покорные просители — ветрам,

Что сообщают жерновам вращенье.

Меж них идет война, но верх в сраженье

Не за вторыми в случае любом.

Известно ли монархине о том?[702]

Не больше, чем истоки Темзы знают,

Как в устье на разлив ее пеняют.

Итак, начну выпалывать порок[703]

В угоду вам, тому, кто мне помог

Желанный доступ получить на службу

И честностью снискал Глорьяны[704] дружбу.[705]

Наш век считать железным не резон,

Именоваться ржавым должен он:[706]

В железном — правосудьем торговали,

Днесь торговать неправосудьем стали.

Быстрей, чем от поклонников своих

Бежала Анджелика,[707] к горю их, —

Уходят наши деньги и владенья

На протори, залоги, взятки, пени.

Когда не чтит закон и сам судья,

Лишь букву, а не дух его блюдя,

Где нам искать защиту и управу?

В судах инстанций низших? Там на славу

Обчистят нас, посадят иль казнят.

А тот, кого так сильно притеснят,

Что в высший суд пойти он соберется,

С теченьем будет, как пловец, бороться.[708]

Но выбьется из сил и все равно

Пойдет в изнеможении на дно.

Пытаться возвести над этой бездной

Мост золотой — довольно бесполезно:

Швыряй сколь хочешь золота туда —

Оно в волнах исчезнет без следа.

Богами судьи сделались земными[709] —

Без «ангелов» нельзя предстать пред ними,[710]

Хоть Бог иное заповедал нам:

Ведь если б взятки ангельским чинам[711]

Давали люди, чтоб им вняло небо,

Сидели б даже короли без хлеба.

Святой — и тот бы вознегодовал,

Когда бы в дом к нему проник фискал,

Назвал посуду утварью церковной,[712]

Плащ объявил сутаной голословно

И взятку, всех сумевши запугать,

Стал за недонесенье вымогать.

Нет, с кличкой шлюхи слово «правосудье»

Отождествлять отнюдь не вправе люди.

Оно — уста Судьбы, чей грозный глас

О нашем завтра извещает нас,

Красой подобно девушке невинной.

Вот только когти у него так длинны,[713]

Что, если их в просителя вонзить,

Ему от боли может смерть грозить,

А чтоб они вошли поглубже в тело,

Судейские заботятся умело.

Зачем же предстаешь, глупец, ты им,

Как Богу — первый человек, нагим

И мнишь спастись от их алчбы несытой,

Закона нерушимого защитой,

Как Уримом и Туммимом, прикрытый?[714]

Законность, к коей ты взываешь так, —

Не щит, а куча бросовых бумаг,

С удачною продажею которой

Амана ты затмишь богатством скоро.[715]

Покуда ж лишь на то ты годен, чтоб

Смеялся в баснях над тобой Эзоп:

Как пес, что в воду за своею тенью

Нырнул,[716] пойдешь ко дну ты без сомненья.