Сэр, этот город весь мне ненавистен!

Но если есть главнейшая из истин,

То есть и зло, какое я бы счел

Главнейшим, превосходнейшим из зол.

Не стихоплетство, — хоть сия досада[569]

Страшней испанских шпаг,[570] чумы и глада,

Внезапней, чем зараза[571] и любовь,

И не отвяжется, пока всю кровь

Не высосет, — но жертвы сей напасти

Бессильны, безоружны и отчасти

Достойны сожаленья, а никак

Не ненависти, аки лютый враг.

Один (как вор за миг до приговора

Спасает от петли соседа-вора

Подсказкой «виселичного псалма»)[572]

Актеров кормит крохами ума,

Сам издыхая с голоду, — так дышит

Органчик дряхлый с куклами на крыше.[573]

Другой на штурм сердец стихи ведет,[574]

Не ведая, что век давно не тот,

Пращи и стрелы не пригодны боле,

Точнее попадают в цель пистоли![575]

Иной подачки ради в рифму льстит:

Он попрошайка жалкий, не пиит.

Иной кропает оттого, что модно;

Не хуже прочих? — значит, превосходно!

А тот, кто разума чужого плод

Переварив прескверно, выдает

Извергнутый им опус тошнотворный

За собственный товар? — он прав, бесспорно!

Пусть вор украл из блюда моего,

Но испражненья — целиком его.

Он мной прощен; как, впрочем, и другие,

Что превзошли божбою литургию,[576]

Обжорством — немцев, ленью — обезьян,

Распутством — шлюх и пьянством — океан.[577]

И те, для чьих пороков небывалых

В аду не хватит особливых залов,[578]

Столь во грехах они изощрены, —

Пусть! в них самих есть кара их вины.

Но Коский[579] — вот кто гнев мой возмущает!

Власть времени, что агнца превращает

В барана, а невинный прыщик — в знак

Той хвори, о которой знает всяк,

Студента превратила в адвоката;[580]

И тот, кто рифмоплетом был когда-то,

Став крючкотвором,[581] возгордился так,

Что даже волочиться стал, чудак,

По-адвокатски: «Я вношу прошенье,

Сударыня». — «Да, Коский». — «В продолженье

Трех лет я был влюблен; потерян счет

Моим ходатайствам; но каждый год

Переносилось дело...» — «Ну, так что же?» —

«Пора де факто и де юре тоже

Законно подтвердить мои права[582]

И возместить ущерб...» — Слова, слова,

Поток судейской тарабарской дичи,

Терзающие нежный слух девичий,

Как варварская брань иль ветра вой

Над монастырской сломленной стеной![583]

Я бы простил глупца и пустозвона,

Но тот, кто выбрал поприще закона,

Преследуя стяжательскую цель,

Тот храм Фемиды превратил в бордель.

Шурша бумагами, как юбкой шлюха,

Он зубы заговаривает глухо,

Темнит, — как вор, в темницу сев, темнит,

Что, мол, за поручительство сидит;

Просителя, что о своем хлопочет,

Как королевский фаворит, морочит

(Иль сам король); к барьеру напролом,[584]

Как бык, он лезет — лгать перед судом.

Нет столько в королевской родословной

Ублюдков,[585] ни в истории церковной —

Содомских пятен,[586] сколько в нем живет

Лжи и пронырства; в них его доход.

Он оттягать себе намерен вскоре

Весь этот край от моря и до моря;

Наследников беспечных мотовство —

Источник адской радости его.

Как смотрит бережливая кухарка,

Чтоб не пропало даром и огарка,

Мечтая лет за тридцать, может быть,

На платье подвенечное скопить, —

По крохам собирает он именье,

Блюдя азарт картежный — и терпенье.

На свитках, что свободно обовьют

Полграфства (в наши дни за меньший труд

Отцами Церкви славятся иные),

Он лихо сочиняет закладные,

Бумаги не жалея; так сперва

Желал бы Лютер сократить слова

Святых молитв, когда, послушный инок,

По четкам он читал их без запинок,

Но отменив монашескую блажь,

Добавил Славу с Силой в Отче наш.[587]

Когда же он продажу совершает,

То как бы по оплошке пропускает

Наследников,[588] — так спорщик-богослов

В упор не замечает в тексте слов,

Чья суть, коль толковать ее неложно,

Его резонам противоположна.

Где рощи, одевавшие удел

Наследственный? — Мошенник их надел.

Где хлебосольство предков? Не годится

Усадьбам ни по-нищенски поститься,

Ни вакханальствовать: в большом дому

Большие гекатомбы[589] — ни к чему;

Всё — в меру.[590] Но (увы!) мы ценим вроде

Дела благие,[591] но они не в моде,

Как бабушкин комод. Таков мой сказ:

Его не подвести вам под Указ.[592]