Ступай, бездельник: я тебя не звал![546]

В каморке этой узкой, как пенал,[547]

Оставь меня средь книг в моем вертепе

Наук: да упокоюсь тут, как в склепе.

Вот там, на полке — важный Богослов;

А рядом — друг природы, Философ;[548]

Политик, объясняющий мытарства

Мистического тела Государства;[549]

Прилежный Летописец; а за ним —

Поэт, земель волшебных пилигрим.[550]

Ужель я брошу их единым махом,

Чтоб за тобой бежать, за вертопрахом?

Нет, клятвенно мне обещай сперва

(Когда не ветер — все твои слова),

Что ты не ускользнешь через минуту

К любому в лоск разряженному шуту, —

Будь капитан, что выкроил наряд

Из жалованья выбывших солдат,[551]

Или придворный щеголь надушенный,

Кивком ответствующий на поклоны,

Или судья со свитой подлипал, —

Клянись, что ты не станешь за квартал,

Осклабившись, вилять и суетиться,

Стремясь понравиться и подольститься.

Зовешь меня — так не блуди душой;

А соблазнить и бросить — грех большой.

О пуританин в области манер,[552]

Ты — идолопоклонник, суевер,

Когда по платью ближнего встречаешь[553]

И, как старьевщик, сразу примечаешь

Цену сукна и кружев, дабы знать,

На сколько дюймов шляпу приподнять.

Ты первым делом выясняешь средства

Знакомца — и надежды на наследство,

Как будто замуж он тебя берет

И вдовья часть[554] — предмет твоих забот.

Помилуй! ведь не ленты и не рюшки

Ты ценишь в пышнотелой потаскушке;

Зачем, любитель срамной наготы,

Нагую честность[555] презираешь ты?

Нужны ли добродетели камзолы?

Мы в мир приходим и уходим голы.[556]

Не скинув плоти плащ, душе никак

Блаженства не вкусить;[557] Адам был наг

В раю; да и утратив рай невинный,

Довольствовался шкурою звериной.[558]

Пусть грубый на плечах моих наряд —

Со мной Господь и Музы говорят.

Что ж! Если ты не глух к увещеваньям

И грех свой искупаешь покаяньем,

Прегромко в грудь себя бия притом,

Добро, я запер комнату, — идем!

Но прежде шлюха средь носящих пряжку

На шляпе,[559] буфы и чулки в обтяжку

Признает настоящего отца

Нагулянного невзначай мальца,

Скорей я вам скажу, какому франту

Дано увлечь йоркширскую инфанту,[560]

Скорей, уставясь в небо, звездочет

Предскажет вам на следующий год,[561]

Какие сверхъестественные моды

Измыслят лондонские сумасброды,

Чем сам сумеешь ты сказать, зачем,

Какая блажь, когда, куда и с кем

Тебя утащит, разлучив со мною.

Кому пенять? я сам тому виною.

Вот мы на улице. Мой дуралей

Спешит к стене протиснуться скорей,[562]

Считая, видимо, за достиженье

Свободу поменять на положенье.

И хоть трудней из-за моей спины

Приветствовать все встречные штаны,

Он издали кивает им и машет,

И дергается весь, и чуть не пляшет,

Как школьник у окна, когда друзья

Зовут на волю, а уйти нельзя.

Скрипач тем ниже зажимает струны,

Чем выше звук; так мой повеса юный:

Задравшим нос он отдает поклон,

С другими же заносчив, точно Слон

Иль Обезьяна[563] — при упоминаньи

Враждебного нам короля Испаньи.

То вдруг подскочит он и в бок толкнет:

«Гляди, вон кавалер!» — «Который?» — «Тот!

Божественный танцор, ей-ей!» — «Так что же?

Ты с ним подпрыгивать обязан тоже?»

Он смолк, пристыженный. Но тут как раз

Заядлый табакур встречает нас,[564]

Да с новостями... «Сжалься, бога ради, —

Шепнул я, — нос мой молит о пощаде».

Увы, он не расслышал, ибо вдруг

Какой-то расфуфыренный индюк

Привлек его вниманье. Он метнулся

К нему стремглав, расшаркался, вернулся

И так запел: «Вот истинный знаток

Отделки; каждый вырез, бант, шнурок

И весь костюм его — неподражаем,

Не зря он при Дворе так уважаем». —

«Он был бы и в комедии хорош.[565]

А перед кем теперь ты спину гнешь?» —

«О, этот за границей обретался,

В Италии манер он понабрался,

В самом Париже[566] чуть не год пробыл!» —

«И что же он в Париже подцепил?»[567] —

Осведомился я. Он не ответил,

Поскольку издали в окне приметил

Знакомую красотку. В тот же миг

Тут испарился он, а там возник.

Увы, у ней уже сидели гости;

Он вспыхнул, в драку сунулся со злости,

Был крепко бит и выброшен за дверь;

И вот — в постели мается теперь.