Он всегда ненавидел Марью. С самой первой встречи – тогда, в Ближней роще.

Эта девка с самого начала казалась ему подозрительной. Слишком умный взгляд для обычной крестьянки, слишком независимый вид.

Когда Василий послал его разузнать побольше о ней, он, конечно же, разузнал. Не составляло большого труда выяснить, кто она и кто её брат, и что они делают в одиноком домике в Ближней роще.

К несчастью, Василия это не впечатлило. Точнее, впечатлило, но не в том смысле, на который он рассчитывал.

У Василия были сложные отношения и с каганатом, и с Малахитом, и даже выяснив, что на его землях скрывается разыскиваемый ими колдун, он не собирался его выдавать. В какой-то степени ему даже льстило, что Троекуров выбрал для убежища Волхов. В конце концов, он был его подданным.

В отличие от отца, Василий колдунов не боялся и всячески привечал. Он был уверен, что только так, только с их помощью можно быстро возвысить Волхов и поставить его вровень с могучими соседями.

А девка ему понравилась. И то, что она волшебница и сестра сильного и в какой-то степени уже известного колдуна, его нисколько не смутило. Скорее, даже вдохновило.

Алабуга был уверен, что это плохая затея. Он не смел отговаривать Василия, просто осторожно намекал на все возможные опасности. И что колдунья могла приворожить царя, и что она зачарует его и возьмёт власть в свои руки, и что негоже так открыто ссориться с Халдоном и тем более с Малахитом, и что народ может не понять и возроптать, и что…

Василий отмахивался от него, говорил, что сотник замшел и ничего не понимает. Союз молодой неродовитой волшебницы с царским домом пойдёт на пользу им обоим и выведет Волхов на новый уровень. Алабуга считал, что этому больше поспособствовала бы женитьба на какой-нибудь вестланской или халдонской принцессе, но держал своё мнение при себе, понимая, что не в политике тут дело. Не только и даже не столько в ней.

Василию просто нравилась эта девка. То, что она волшебница, значило для него больше того, что она простая крестьянка, но и это всего лишь придавало ей дополнительный изыск, не более. Хотя, может, он чего-то не понимал.

Он был простым служакой. На его взгляд, ничего такого в этой крестьянской девке не было, её даже и особенной красавицей не назовёшь. Чем она так зацепила Василия, Алабуга не понимал и подозревал, что без колдовства здесь не обошлось. Но он не мог доказать и послушно сопровождал Василия в его поездках в Ближнюю рощу, присутствовал при сватовстве и на свадьбе, лично охранял покои в первую брачную ночь.

Василий поручил ему отправить Катю Бескову в Порхов и выдать за кого-нибудь замуж. Алабуга исполнил и это. Он не понимал, почему нельзя было держать Марью как ту же Катьку, зачем обязательно было жениться на ней? Он видел, что Василий доволен и счастлив, но его подозрения только усиливались.

Молодая царица вела себя скромно и колдовские навыки никак не обнаруживала. На первых порах, по крайней мере. Алабуга ничего не замечал, хотя и старался не спускать с неё глаз, и даже людей своих настроил должным образом. Слежка за Марьей велась круглосуточно, Алабуга знал о ней всё – и ничего не мог ей поставить в вину.

Она вела себя безупречно. Нянчилась с Иваном и Ликой, обаятельно поддерживала беседу на приёмах, со вкусом одевалась, не тратя безумных средств и не выпрашивая подарков и развлечений. Постепенно и незаметно она завоевала расположение двора и благосклонность народа, отнёсшихся поначалу к молодой царице с изрядной подозрительностью. Как и Алабугу, многих напрягало её крестьянское прошлое и мутное настоящее; как и Алабуга, не все считали колдунью достойной партией для царя.

Марья сумела сломать лёд подозрительности и недоверчивости. Шаг за шагом, одного за другим она привлекала на свою сторону и делала друзьями влиятельных дворян и бояр, и это начинало беспокоить Алабугу. Сам он на все попытки Марьи обаять и его только свирепо косился и невразумительно бурчал. Она продолжала мило улыбаться и здороваться при каждой встрече, и, насколько он знал, Василию на него она не жаловалась.

Однако его всё чаще стали отправлять из города то с одним, то с другим поручением. Почти всегда это были важные миссии, но Алабуга злился, что вынужден покидать двор, оставляя Василия без присмотра с молодой ведьмой. Он, конечно, наказывал своим людям следить, но без его личного присмотра и руководства они не справлялись.

Именно в его отъезды и начинало происходить всё самое важное. Вернувшись после очередной поездки, Алабуга заметил на пальце царицы золотой перстень с синим камнем. Никто из его людей не мог толком сказать, где, когда и как она достала Лонгир. Всё, что Алабуга смог выяснить, – дворец царица не покидала. Во всяком случае, надолго.

Василий был спокоен и явно осведомлён. Но Алабуге он ничего не сказал, и это уязвило сотника больше, чем неожиданное признание царицы законной колдуньей. Василий не был обязан ему ничего докладывать, но раньше у него секретов от Алабуги не было. А теперь появились. И Алабуга знал, почему и кто тому причина.

Его подозрения обрели почву, но предъявить Марье по-прежнему было нечего. Его продолжали отсылать с поручениями, и, возвращаясь, он каждый раз обнаруживал что-то новое и чаще всего неприятное.

То ему докладывали, что царица исчезала на несколько дней и никто не знает куда. То он узнавал, что она встречалась с братом, и, опять-таки, никто не знает зачем. То вдруг назначен новый начальник дворцовой стражи, замещающий Алабугу в его отсутствие. То в окружении царицы неожиданно оказывался влиятельный дьяк из казначейства Коломна.

Алабуга понимал, что теряет влияние при дворе, а царица усиливается и начинает играть свою партию. Он решил пойти ва-банк, пока не поздно, пока его совсем не вышвырнули из Волхова. Он пришёл к Василию и прямо предложил себя в наставники царевича.

Василий не смог отказать. И Алабуга решил, что вернул статус-кво. Пусть Марья обхаживает двор, он займётся царевичем. Научит всему, что умеет, завоюет его доверие, станет незаменимым и самым близким наставником, советником, если потребуется. И пусть тогда Марья плетёт свои интриги и собирает друзей из дворцовой челяди; оставшись при царевиче, он всегда будет сильнее неё. А когда Иван сменит отца, у него уже не будет к мачехе таких нежных чувств, и тогда от неё можно будет и вовсе избавиться.

Он недооценил Марью. Он ждал, что она будет либо резко возражать, либо сдастся и уступит опеку над пасынком. В первом случае Иван рано или поздно взбунтовался бы против мачехи; во втором – просто охладел бы к ней и в любом случае вышел из-под контроля.

Марья не сделала ни того ни другого. Она поощряла его занятия с Алабугой, хвалила за успехи, отпускала в походы, а по возвращении встречала радостной и гордой улыбкой матери. Казалось невероятным, но Иван любил Марью как мать или старшую сестру, и настраивать его против неё было не только сложным, но и опасным делом.

А потом заболел Василий. Алабуга до последнего надеялся, что царь справится и встанет. Но Василий не справился.

Когда его хоронили, Алабуга уже знал, что делать. Он был уверен, что Марья виновна в смерти Василия. Либо сознательно извела его, либо отказалась спасать, несмотря на все свои колдовские знания и умения. Следующим на очереди был царевич, и Алабуга твёрдо был намерен спасти Ивана от ведьмы – мачехи.

Нужно было возвести царевича на трон как можно быстрее, и Алабуга поднял всех, кого мог. Он послал сообщение в Малахит с обвинениями Марьи в убийстве мужа и просьбой разобраться и лишить её Лонгира. Он отправил гонца в Халдон с предложением союза и брака Ивана и Елены. Он убедил Салтыкова и Зворыкина поднять дворцовую оппозицию и возвести Ивана на трон, обещая им силовую поддержку. Он начал стягивать войска в столицу, обещая поддержавшим его повышение и награды. И многие откликнулись, включая порховского воеводу Изместьева, и уже начали подходить к столице, дело оставалось только за Иваном, и тут…

Царевич неожиданно упёрся. Он наотрез отказался занимать трон отца до совершеннолетия и идти против его воли назначить Марью местоблюстителем престола. Алабуга умолял Ивана согласиться, то заверяя, что ничего плохого с Марьей не сделают, то, напротив, обвиняя её в смерти Василия и предлагая немедленно расправиться с ней. Всё было напрасным, царевич оставался непреклонным.

А тем временем Марья с Коломной нанесли ответный удар. Они сместили всех старших офицеров и взбунтовавшихся воевод, назначив на их место младших командиров, в среде которых и Марья, и Иван пользовались большей популярностью, чем старый брюзга Алабуга. Иван был назначен начальником дворцовой стражи, которой тут же было удвоено и выплачено жалованье, и Алабуга потерял дворец.

Перехватив управление войсками, дальше Марья с Коломной действовали не сбавляя оборотов. Начались аресты в столице. Когда взяли Салтыкова и Зворыкина, остальные начали массово являться с повинной, надеясь на обещанную и широко объявленную царскую милость. Когда на сторону царицы перешёл уже приведший свой отряд под стены Волхова Изместьев и пришла весть, что Марья заручилась поддержкой Велизария, Алабуга понял, что проиграл.

Он знал, что за ним Марья явится лично. Бесполезно было бежать, колдунья найдёт его везде. Он был готов к казни, но даже не представлял, что Марья уготовила для него.

Зеркала. Ад на земле. Пытка человека его самыми страшными воспоминаниями, без малейшей возможности забыть о них хоть на секунду. Он не сошёл с ума только потому, что цеплялся за ненависть к Марье, повторяя себе, что она, она во всём виновата. А он был прав, он всё делал правильно, и ему всего лишь немного не повезло.

А Зеркала вытягивали из памяти всё, что он хотел забыть, и напоминали, напоминали, напоминали, не давая ни отвернуться, ни заснуть, ни передохнуть хотя бы секунду. У него не было сил даже моргнуть.

* * *

Алабуга поднял ворот тулупа, надвинул шапку поглубже на брови и, ссутулившись, свернул в сторону Торга. Денег у него не было, да они ему были и не нужны. Он не собирался ничего покупать; ему надо было затеряться в толпе и по возможности вызнать последние новости о происходящем в столице.

Вторую ночь он провёл, зарывшись в сено на конюшне Федьки Потапова, своего старого бойца, давно спившегося и тихо доживавшего бобылём в маленькой избёнке на Посаде. Федька бы принял его и в доме, но Алабуга не рискнул обнаруживать себя. Жалкий пьяница не станет выдавать его специально, но случайно очень даже может.

А он уже понял, что его ищут по всему городу. Командует поисками, как он почти случайно узнал, Сашка Ферзь, один из самых способных и талантливых его учеников. От него долго скрываться не получится. Ферзь прочешет город квартал за кварталом, дом за домом, и найдёт его рано или поздно.

Он и не собирался задерживаться у Потапова. Рано утром, пока Федька, вдрызг пьяный, спал на полатях, он пошарил у него в избёнке, оделся в то, что было, забрал тулуп, шапку, нож и вышел в город.

Он не мог оценить, насколько изменился за десять лет, но не тешил себя надеждой, что его уже никто не узнает. Поэтому старательно прятал лицо и усиленно сутулился, кося под обычного старика-горожанина и заранее сворачивая в сторону от постов и караулов. Пока везло.

Прошлую ночь, едва сбежав из Зеркал и не понимая ещё, что происходит, он кинулся в сторону Литейного двора. Ему нужно было спрятаться и во что-нибудь одеться, переждать суматоху и оценить ситуацию. Литейный двор с его огромными мастерскими, складами и печами подходил для этого как нельзя лучше. Напялив на себя сменные грязные штаны и зипуны, Алабуга забился в угол огромного угольного склада и сумел переждать ночь, судорожно размышляя, что это было и как теперь быть?

Он не знал, что это было. И как ни пытался понять, знал лишь одно: кто-то – случайно или намеренно – разбил Зеркала. Он сумел сбежать. Надо это было кому-то или нет, он не знал. Зато точно знал, что ему делать теперь.

Он шёл по Торгу, оставив в просвете между шапкой и воротником только узкие чёрные глаза, и настороженно водил ими по сторонам, прислушиваясь к утреннему гомону торговцев и покупателей. Со всех сторон ругались на цены, жаловались на войну и прекращение подвоза, поносили набившихся в город беженцев, от которых житья не стало, радовались, что царица поправилась, а царевич вернулся, и теперь-то наведут порядок.

Алабуга насторожился. Вот оно! То, что он хотел знать, что ему больше всего было нужно. Он задержался в рыбном ряду, словно прицениваясь к товару и невзначай прислушиваясь к разговору двух баб.

– Петька-то твой сегодня опять в дежурстве?

– В ночную. Будут на Арсенале площадь стеречь. Зато завтра, сказал, выходной дадут, а может, и два.

– И чего они там на крыше стерегут в такой дубак?! Сабли не удержать, не то что лук! Караульным на улицах хоть у огня погреться можно, а там ведь не моги!

– И не говори! Зато сменяются каждый час, и то хлеб. Когда, говоришь, язя этого выловили? Точно вчера?

Алабуга двинулся дальше. Он узнал достаточно. Арсенал сам по себе охранялся жёстко, но на крышу стрелков ставили тогда, когда нужно было дополнительно прикрыть Дворцовую площадь. Как правило, когда ждали важных гостей, которых принимал у крыльца сам царь, или выступали с посланием народу, объявлением о коронации, рождении первенца и прочих подобных мероприятиях с участием царских особ.

Значит, сегодня на Дворцовой площади покажется Марья. Зачем ей там быть, да ещё и, как видно, ночью, Алабуга не знал, но был уверен, что ни для чего иного стрелков на крышу Арсенала выставлять не станут.

Скорее всего, Ферзь распорядился или сам Иван. Они боятся его, они догадываются, что он задумал. Правильно боятся!

Он не уйдёт из города, пока не расквитается с Марьей. Ему было плевать, что она колдунья; он знал, что и колдунов убивали.

Если бы Марья оставалась во дворце, шансов у него бы не было. Во дворец ему не попасть, как бы хорошо он ни знал все ходы и лазейки. Но вот снаружи, за пределами дворца…

За пределами дворца она намного более уязвима, и Алабуга знал это. Только бы попасть на крышу Арсенала, только бы дождаться её появления на площади! И он не промахнётся. Он никогда не промахивается.

* * *

Арсенал всегда охранялся по высшему разряду; почти так же строго, как царский дворец. Он же, Алабуга, и завёл эти порядки, и знал, как всё происходит. Выбраться на крышу можно было только изнутри; снаружи голые гладкие стены без окон не давали ни малейшей надежды.

Входы в Арсенал двойные, с тремя дверями и двумя переходами, в каждом из которых усиленная стража с ежедневно обновляющимся паролем. Ни хитростью, ни силой пройти нереально, если только не штурмовать целой армией или не брать волшебством.

У него нет ни армии, ни волшебства, но есть кое-что другое. Он кое-что знает. Он один из немногих посвящённых в тайну Подречного хода.

Когда строился дворец и возводился связанный с ним комплекс Арсенала, было принято решение прорыть под рекой на другой берег подземный ход с водоотводами. Водоотводы вели в подвалы Арсенала на случай нечаянных взрывов или пожаров, а по ходу можно было увести обитателей дворца при неотвратимой опасности.

Подречный ход начинался в одном из подвалов Арсенала, опускался глубоко под реку и выходил в пожарной вышке на другом берегу. Он был тщательно замаскирован, пожарные понятия не имели об этом ходе, и поэтому вышка не охранялась, чтобы не привлекать к ней внимание. Это давало Алабуге шанс.

После вчерашнего густого снега о пожарах особо не беспокоились. В смене было всего два человека, которые резались наверху в кости и пили пиво. Алабуга без помех проник в подвал вышки, пробрался в самый дальний и тёмный угол и нащупал тяжёлую стальную крышку, покрытую таким слоем грязи и пыли, что, не зная о ней, понять, что это, было решительно невозможно.

Дверь легко открывалась изнутри, но, чтобы поднять её отсюда, сверху, Алабуге пришлось повозиться часа три. Ручки не было, тяжёлая крышка примыкала к плитам почти без зазоров. Алабуга сломал нож и ногти, содрал в кровь все пальцы, прежде чем смог всё-таки расковырять щель, поднять дверь и проскользнуть в лаз.

У него не было огня, и через Подречный ход он пробирался в кромешной тьме, на ощупь, ещё пару часов. Выбравшись в подвалах Арсенала, весь в пыли, грязи и поту, Алабуга облегчённо вздохнул – самое трудное позади, дальше будет проще.

Арсенал был связан переходами с дворцом, но пытаться попасть туда было бессмысленно. На всех переходах полно вооружённой охраны, и Алабуга даже не собирался пытаться. Его шанс был в другом, и он твёрдо намеревался придерживаться первоначального плана.

Он знал Арсенал как свои пять пальцев и без особых проблем добрался до лестницы на крышу. Дождался смены, подождал, пока, по его расчётам, стрелки расставятся на позициях, и выскользнул наверх.

Уже стемнело. Стрелки стояли на позициях через каждые десять метров, облокотившись о парапет и внимательно следя за происходящим на площади. Перед каждым лежал лук и колчан со стрелами.

Алабуга спрятался за высокой кирпичной трубой и, в свою очередь, стал следить за стрелками. Он знал: они взведут луки, как только на площади станет происходить что-то интересное. Не раньше.

Ждать пришлось долго. Он насчитал три смены караула, прежде чем внизу что-то началось.

Старшина негромко скомандовал, лучники достали стрелы и неторопливо положили на тетивы. Алабуга подобрался, готовясь к броску.

Теперь всё зависело от везения. У него несколько секунд, шансов на вторую попытку не будет. Он должен успеть, пока всё внимание стрелков занято происходящим на площади.

Ближайший к нему лучник напрягся, поднял лук и медленно натянул тетиву. То же проделали остальные. Алабуга бесшумно метнулся к стрелку, правой рукой перехватил лук со стрелой, а левой зажал рот и рывком свернул шею.

Он стремительно и беззвучно уложил бесчувственного стрелка за парапет, и занял его место, накинув на себя сдёрнутую с парня шапку. Остальные смотрели вниз и, кажется, ничего не заметили. Он вскинул лук и тоже всмотрелся вниз.

Дворцовая площадь, оцепленная по периметру гвардейцами, была пуста, но на крыльце толпились люди. Алабуга сразу узнал возмужавшего Ивана, узнал Ферзя, Лику, Коломну. Были ещё какие-то люди, кажется, даже ребятишки. Ему уже было не до них.

Колдунья, погубившая царя, погубившая его жизнь и жизнь многих других, включая царевича, была почти так же хороша и молода, как когда он видел её в последний раз. Она стояла без шапки, и ветер трепал её тёмные стриженые волосы.

Алабуга не думал, что может ненавидеть Марью сильнее, но, увидев её сейчас, почувствовал, как задыхается от бешенства. Эта ведьма… эта хитрая властная стерва… цвела и правила здесь… в его городе… пока он сходил с ума в её тюрьме! Она убила Василия… заняла его трон… подчинила себе царевича. О, он знает, что у неё на уме, знает, что она хочет сделать с Иваном! Он не позволит ей этого! Она должна умереть!

Ведьма потянула с правой руки перчатку. Надо было бить, пока она не расчехлила своё главное оружие, свой колдовской камень. Пока она беззащитна.

Алабуга спустил тетиву. Он знал, что ведьма уже мертва. Он никогда не промахивался.

* * *

У Ольги дрожали пальцы. Они уже час, как вернулись, но сестра всё никак не могла отойти. Снятие Запрета далось ей не сильно легче, чем изгнание брата, притом что на этот раз не надо было преодолевать сопротивление живого человека. Требовалось всего лишь вытянуть обратно энергию заклятия. И даже это порядком их измотало – всех, не только Ольгу.

Она внешне держалась, не позволяла, в отличие от сестры, трястись рукам. Но внутри у неё тоже всё дрожало. И от перегрузки снятия Запрета, и от нервного ожидания предстоящего. Мороз выглядел хмуро-удовлетворённым, Соловей – напряжённо. Оба справились со снятием Запрета, помогли хорошо, не халтуря. Но полночного дела они ожидали в разном настроении.

Мороз ждал возможности расправиться с убийцей дочери. Он не смог этого сделать тогда, в прошлый раз. У него не было возможности. И сейчас он не был намерен упускать свой шанс. Восстановление высшей справедливости и спасение мира от безусловного зла очень хорошо совпадали с его личной местью. Мороз был спокоен и по возвращении деловито удалился к себе отдохнуть перед вторым заклятием.

В отличие от Мороза, Соловей был смутен. Он не возникал со своими вопросами и не досаждал предложениями, но она видела – Соловей до сих пор не смирился с тем, что ему предстоит. Только одно могло заставить его пойти на это, и Марья почти уже начала проникаться подобием благодарности к разбойнику, готовым ради неё убить лучшего друга.

Они поужинали с сестрой вдвоём. Не пустили никого – ни детей, ни Соловья, ни Ивана. Ей нужно было успокоиться и собраться, а Ольга просто не была готова поддерживать посторонние разговоры. Как и Соловей, она до сих пор не могла смириться, но ей хотя бы не придётся участвовать в деле. Как и договаривались, у Большого Лонгира её заменит Сирин. Уж вот кто хочет убить Кощея едва ли не больше Мороза!

– Маш, можно я останусь здесь? – Ольга просительно подняла на неё глаза. – Я не смогу даже быть там, ты знаешь. Это выше моих сил.

Сидели вдвоём в малой столовой, где утром Ольга завтракала с детьми. Пили зелёный чай. Наташа убрала остатки ужина и тихо исчезла. Потрескивали свечи.

Марья посмотрела на сестру и ощутила странную смесь умиления и раздражения. Как это мило, что сестра не может себя даже заставить смотреть на убийство брата! Хотя согласилась, что это необходимо, и только бы вот лишь ей не участвовать. В этом она вся!

– В условиях чётко указано – в Волхове не должно оставаться волшебников, когда мы проводим Обмен, – ответила Марья.

– Но…

– Но для тебя я сделала исключение.

– Правда?! – недоверчиво-испуганно вскинулась Ольга. – Как? Когда?

– Когда связывалась с Еленой насчёт Велизария. Объяснила, что ты нам там в полночь не нужна и от тебя будет больше вреда, чем пользы. Елена согласилась, но потребовала, чтобы ты сдала перстень. Саур должен убедиться, что город всё равно беззащитен.

– Ох! – Ольга вздохнула, заколебавшись. – Ну, если так надо… А это прям вот необходимо?

– Оля, в полночь Кощея не станет, а с ним и его тварей. Ты ничем не рискуешь. Но до полуночи не надо давать им никакого повода.

– Да… – Ольга страдальчески наморщилась. – Да, наверное…

Она сняла перстень, протянула через стол. Марья усмехнулась, взяла, допила чай.

– Как всё дошло до такого? – прошептала Ольга, отворачиваясь. – Мы собираемся убить родного брата! И кто мы после этого, Маша?!

Марья промолчала. Она спрятала перстень сестры под широкий, мягкий ремень на поясе, выпрямилась в кресле и закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться.

– Помнишь, как он учил меня летать? – Ольга смотрела в тёмное окно и мыслями была явно не здесь. – Он поднимался со мной и ловил, когда я падала. А я всё время падала вначале, помнишь? Однажды он не стал подниматься со мной. Сказал, что…

– Пора! – Марья резко встала, оборвав её, оправила платье. Ольга с испугом вскинула глаза.

– Да ведь ещё часа полтора…

– И дел не меньше. И хорошо бы явиться пораньше, всё как следует объяснить мальчику. Чтобы хотя бы он не пострадал.

Ольга поднялась вслед за сестрой, колыхнув свечное пламя. Марья уже шла к двери.

– Иди к детям, – бросила она на ходу. – Я подойду через несколько минут.

Сама Марья направилась в кабинет. Но дошла к себе не сразу.

На переходе её встретил Иван.

– Марья! – он поднял на неё нерешительный взгляд. – По поводу вчерашнего…

– Не сейчас, – холодно ответила она, не задерживаясь.

Он догнал её и пошёл рядом.

– Я понимаю, ты злишься. Имеешь право. Но послушай…

– Иван, правда, я не шучу! – резко оборвала Марья, не останавливаясь и не поворачиваясь. – Обсудим это завтра. Не видишь, что у меня сейчас?! Я вся на нервах. Займись лучше своими делами. У тебя вон Алабуга до сих пор не пойман!

Иван отстал. Марья почувствовала мгновенное злорадное удовлетворение и тут же постаралась взять себя в руки. Не сейчас. Она потом решит, что ей делать с Иваном и Ликой.

Но у кабинета её ждал Соловей. Обойти его было нельзя – он стоял, прислонившись к косяку и загораживая спиной ручку.

– Чего тебе? – нетерпеливо спросила Марья.

– Ты правда хочешь убить его?

– Соловей!

– Марья!

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Соловей отвёл первым.

– Необязательно убивать его, – сказал он. – Елена сейчас уже дежурит под Волховом. Я могу найти её и грохнуть. И все наши проблемы…

– Соловей, не городи ерунду! – Марья нетерпеливо подвинула его плечом, дотягиваясь до ручки двери. – Она укрылась надёжно. Пока ты её найдёшь, она пять раз спалит Волхов. И мы уже договорились, и…

– Зачем тебе это, Марья? – тихо спросил Соловей, наклонившись к ней. – Мы бы могли засесть тут и обороняться, она бы не справилась с нами. Зачем тебе обязательно надо убить Кощея?!

Он стоял так близко, что Марья ощущала его дыхание. Ей почудился аромат кологранского рома, аромат её первого настоящего поцелуя.

Она пихнула его в грудь.

– Ты выпил, что ли?!

– Чего? – опешил Соловей. – Нет, конечно, Марья, ты что?!

– Да ладно, я же чую. Ну, признайся – хлопнул рюмашку?! Для храбрости.

– Нет!

– Ладно, – Марья коротко рассмеялась, поправила упавшую прядь. – Верю. Иди, найди Сирин и Мороза, скажи: собираемся.

Она отодвинула Соловья от двери и зашла в кабинет. Соловей послушно посторонился. Кажется, он и впрямь не пил. Тогда откуда ей навеяло?

Марья встряхнула головой. Потом, всё потом. Почему именно сейчас, когда голова у неё должна быть занята только одним, то и дело приходится отвлекаться на посторонние вещи?

Она зажгла свечи взмахом, подошла к столу и, отодвинув кресло, наклонилась под крышкой. Медленно провела рукой над тайником. И с хмурым удовлетворением обнаружила то же, что и вчера, когда Коломна наедине, без Ферзя, сообщил ей о своих подозрениях. Остатки чужих отпечатков.

Да, дьяк был прав. Её перстень хотели украсть не просто так, а чтобы открыть тайник. У Коломны были варианты, но она знает точно, кто это был. Теперь знает.

Марья открыла тайник, взяла перстень брата и его часы. Теперь она знает и для чего здесь эти часы. Но остальным пока знать не надо.

Она положила часы и перстень под широкий ремень, плотно охватывающий талию, и вышла из кабинета. Теперь надо заняться мальчиком.

Ольга уже сделала почти всё, что нужно, поняла Марья, зайдя в комнату мальчиков. Они были полностью одеты и внешне спокойны. Как и Яна, которую Марья обнаружила тут без малейшего удивления.

Ей не хотелось знать, как проходило объяснение и прощание. Пусть хоть это достанется Ольге, ей и остального хватит досыта.

– Ну что, Костя, готов? – спросила Марья, сдержанно улыбнувшись.

Он молча и скованно кивнул. Кажется, тоже не знал, что говорить и как себя вести.

Марья подошла, положила руки ему на плечи. Он поднял голову.

– Костя! – она неосознанно поправила ему волосы, отросшие со времён их первой встречи. – Мы не смогли достать тебе перо Жар-птицы. Прости.

– Да ничего, – Костя неопределённо махнул рукой и отвёл взгляд.

– Но я не хочу отпускать тебя совсем без подарка, – Марья взмахнула рукой и протянула ему на тонкой золотой цепочке янтарный кулон. – Это просто безделица, но пусть она напоминает тебе о нашем мире.

– Спасибо, – пробормотал Костя, с любопытством рассматривая светящийся мягким жёлтым светом кулон.

– Давай повесим на шею, – посоветовала Марья, расстегивая ворот на зипуне и рубашке и надевая кулон. – Чтоб не потерялся при переходе. Вот так.

Она снова застегнула пуговицы. Цепочка холодила шею и грудь, янтарь, напротив, приятно согревал. Костя потрогал кулон сквозь ткань одежды и, решившись, поднял глаза.

– Марья Моревна, а я… Скажите, я смогу ещё вернуться сюда? Когда-нибудь?

Костя просительно, с надеждой, смотрел на неё. Краем глаза Марья видела, что так же смотрят на неё Яна с Олегом. Она печально усмехнулась.

– Костя, вернуться сюда ты, конечно же, сможешь. Но вот обратно уйти уже не получится. Сегодня проход для тебя открывает с той стороны Кощей, и ты видишь, сколько людей задействовано в этом деле. Кто тебе будет открывать проход в следующий раз?

Костя промолчал. Царица была права. Такие фокусы с переходами между мирами удаются хорошо если раз в жизни – и на том спасибо. Скоро он будет дома, скоро увидит и обнимет родителей, но…

Он оглянулся на Олега, посмотрел на Яну. Он видел, что они чувствуют то же, что и он, и тоже сдерживаются, понимая, что решать сейчас не им.

– Пойдём, Костя! – Марья прекрасно понимала, что творится сейчас на душе у ребятишек, и не хотела растягивать их переживания. – Нам пора.

Она приобняла его за плечи и развернула к двери.

– Мы с вами! – решительно заявил Олег, шагая за ними. Яна тоже дёрнулась, метнув неуверенный взгляд с тётки на мать.

– До крыльца, – разрешила Ольга.

– А можно… – осмелел было Олег.

– Нет! – отрезала Марья. – На Исток вам нельзя. Попрощаетесь на крыльце – и всё!

Олег скис, но возражать крёстной не осмелился. Уже и то, что им разрешили присутствовать на крыльце, можно считать большой удачей.

– А почему на крыльце? – спросил Костя, чтобы хоть как-то прервать угнетённое молчание. – Почему нельзя перенестись прямо отсюда?

Они молча шли по полутёмному коридору. Впереди Марья, положив Косте ладонь на плечо. За ними Ольга и Яна с Олегом.

– Потому что над дворцом защитный купол, – ответила царица. – Снимать его сложно и долго, быстрее с крыльца пройти.

– Ах да, – Костя и так знал, ему просто хотелось что-то сказать. А о чём ещё поговорить, придумать не мог.

Если бы только он был сиротой, как Гарри Поттер! Он бы точно остался здесь. Коломна был прав, ещё тогда, в первый вечер, когда говорил, что всё пройдёт и он привыкнет. Он не просто привык, ему здесь нравилось. Едва ли не больше, чем в том, родном, мире. Там не было у него таких друзей, как здесь. Ни Олега, ни Яны… Он вспомнил про Мику, и его передёрнуло от отвращения. Ну какая, к чёрту, Мика!

Они уже спускались по широкой лестнице к выходному залу, в конце которого гвардейцы Ферзя караулили массивные створчатые двери, когда Костя почувствовал, как Марья сжала его плечо и задержала на площадке.

– Вы идите, – кивнула она остальным. – Мне нужно сказать Косте пару слов. Наедине.

Ребята неуверенно-тревожно переглянулись с Костей, но Ольга настойчиво потянула их за собой вниз. Марья подождала, пока они спустятся, и наклонилась к мальчику.

– Костя! – тихо и, как ему показалось, смущённо, спросила она. – Скажи, ты никому не рассказывал, что прочитал в Книге про меня… мою часть?

Костя ждал этого. Если честно, он был удивлён, что царица только сейчас решилась спросить.

– Нет, – сказал он, порадовавшись, что может честно смотреть ей в глаза.

– Даже Олегу? – царица нервно покусывала губы. – Ведь он же знает про…

– Это другое, – перебил Костя. – Я ему показал то, что касается всего этого дела, а не лично вас. Про ваш секрет я никому ничего не говорил. Даже Колобку.

Марья выпрямилась, не сумев скрыть тихий облегчённый выдох.

– Ты, наверное, хочешь знать, почему я так сделала?

– Там написано, – Костя опустил глаза, чувствуя себя до крайности неуютно. – И вообще, это не моё дело.

– Ну да, – пробормотала Марья, чувствуя подкативший к горлу и глазам тёплый прилив благодарности к мальчику. Как и брат, он знал её тайну и, как и брат, не выдал её.

Она опять наклонилась к нему и поцеловала в щёку.

– Спасибо! – тихо и с чувством сказала Марья. Костя растерянно смотрел на неё. – Пойдём уже. Нас ждут.

Она взяла его за руку. Они молча спустились, прошли мимо стражников, распахнувших перед ними двери, и вышли на широкое дворцовое крыльцо.

Порывистый ветер бросал из стороны в сторону пламя факелов и тени людей. У Кости сразу заслезились глаза. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы присмотреться и понять, что происходит.

Кажется, провожать его вышли все, кто был сейчас во дворце. Первым делом Костя нашёл княгиню с Олегом и Яной – с ними он пробыл в этом мире больше всех, по ним будет сильнее всего скучать.

В руки ткнулся подбежавший Шарик. Костя рассеянно погладил пса, кивнул Колобку, стоявшему в сторонке всё с тем же привычно-виноватым выражением лица.

На него смотрели все. Рита Кошкина, забежавшая к нему днём, успевшая обо всём расспросить и всё рассказать и познакомившая его со Снежкой и Ликой. И царевна, и Снегурочка были тут же и тоже не сводили с него глаз.

Соловей, от которого они бежали в Волхов ценой стольких жертв и усилий, тоже стоял сейчас здесь как ни в чём не бывало, да ещё и подмигивал, ухмыляясь. Если бы всё знать заранее, может, и не случилась бы та беда на Нижнем Волоке, подумал Костя, отворачиваясь от Соловья и натыкаясь взглядом на Сирин.

Она смотрела на него, как и все прочие, но смотрела недоверчиво и недобро, словно прицениваясь к товару, и Костя поспешил отвести взгляд. Он заметил Никиту, с которым Маргарита тоже успела его познакомить; Ивана-царевича, заметно утратившего свою надменность с той первой встречи; Коломну, напротив, ничего не утратившего и ничуть не изменившегося; Мороза; ещё кого-то, кого уже не знал или не помнил.

Марья не дала ему долго разглядывать.

– Так, кто хочет попрощаться с Костей, у вас минута.

В собравшихся произошло движение. Костя похолодел, испугавшись трогательно-сопливых сцен, которых, боялся, не выдержит и сам разревётся.

Первой перед ним возникла Рита. Она крепко обняла его и потрепала за ухо.

– Красавчик! Клёво ты сюда попал, будет чё на пенсии вспомнить. Удачного тебе перехода. Ты только там, смотри, язык особо не распускай и гляди в оба. А то мало ли что.

– А вы? – внезапно севшим голосом спросил Костя.

– А мы за тобой, – Рита ободряюще хлопнула его по плечу. – Как только, так сразу. И соскучиться не успеешь.

Она подмигнула ему и отступила. Костя попал в объятия Ольги. Княгиня обняла и поцеловала его, посмотрела тёплым, совсем материнским взглядом.

– Мы будем скучать, Костя! Счастливого тебе пути!

Он сглотнул, держась изо всех сил. А ведь впереди ещё были Олег и Яна.

Олег медленно подошёл к нему, насупившись, протянул руку. Костя пожал.

– Круто было, скажи?!

– Ага, – кивнул Костя.

– Ну, ты там… если передумаешь… мы тут тебя всегда ждём. Особенно она, – Олег кивнул на сестру, не сумев сдержать смешка.

Это было лишнее, сразу понял Костя. Он смутил и обидел Яну, и девочка, дёрнувшись вперёд, замерла, покраснев и расстроенно отвернувшись.

– Пока, Янь! – Костя махнул рукой, тоже разозлившись на Олега. Надо же было ему всё испортить в последний момент!

Яна кивнула ему, не глядя и слабо махнув рукой. Костя вздохнул. Может, так оно и к лучшему.

– Ну всё! – скомандовала Марья, подходя к нему. – Заканчиваем с проводами, нам пора. Соловей, Мороз – спускайтесь. Сирин… Костя, ты со мной.

Марья шагнула на ступеньку и потянула перчатку с руки. Костя замешкался на верхней ступеньке, оказавшись у неё за спиной. Слева вполоборота стоял Соловей. Краем глаза она успела заметить, как он изменился в лице; всё остальное до неё дошло уже после.

– Марья! – рявкнул Соловей, толкнув её в сторону.

Она пошатнулась, взмахнув руками и едва не упав. Стремительно повернувшись, она увидела торчащую из груди Кости стрелу. Сила удара швырнула его на спину, и мальчишка лежал, раскинув руки, с застывшим на лице испуганно-недоумённым выражением.

Кто-то пронзительно закричал. Раздались выстрелы; кажется, это стрелял Савостьянов. Что-то происходило вокруг; Марье было ни до чего.

Задыхаясь, она упала на колени перед мальчиком, сдёрнула перчатку и одним движением убрала стрелу. Кровь хлынула из груди мальчишки, но сам он не дёрнулся и даже не шевельнулся.

В панике Марья разодрала у него на груди зипун и рубашку. Рваная рана была как раз под янтарным кулоном. Марья провела рукой над раной, изо всех сил пытаясь сосредоточиться и унять хотя бы кровотечение.

Это ей удалось, но тут же по её волосам скользнула вторая стрела и крики вокруг усилились. Закусив губу, Марья просунула руки под мальчика, подняла, тут же со стоном опустив. Он был слишком тяжёл для неё.

– Соловей! – крикнула она с отчаянием.

Соловей отпихнул её, нагнулся, осторожно поднял мальчика и бегом занёс во дворец. Марья не отставала ни на шаг и тут же, у лестницы, наколдовала кушетку. Соловей положил мальчика и ринулся обратно.

– Отошли все! – истерически выкрикнула Марья, вскинув руки и не давая никому приблизиться к кушетке. К лестнице уже подбегали остальные. Бросились в глаза отчаянно-испуганные лица Яны с Олегом, но даже до них ей сейчас не было дела.

Коломна расставил руки и задержал всех метрах в пяти от кушетки. Кроме него, все остальные мужчины были снаружи.

Марья повернулась к мальчику. Затаив дыхание, она провела пальцами по краям раны и очистила её от крови. Потом медленно, со всей возможной осторожностью, просунула палец внутрь и, похолодев, поняла, что сердце уже не бьётся.

Ребром ладони Марья провела по линии раны, разведя кожу и раздвинув грудную клетку. Нужно было понять, от чего встало сердце – от болевого шока или непосредственно от раны?

Марья молила, чтобы от шока, но сбылись её худшие опасения. Рана была прямо в сердце и рана сквозная. Сердце встало в ту же секунду, как было пронзено; его не спас бы даже Кощей.

Марья тяжело дышала, отказываясь принимать увиденное. Она накрывала ладонью неподвижное маленькое сердце и усилием воли, понимая уже, что бессмысленно и бесполезно, сшивала, сращивала разорванные ткани. Ничего не получалось – паника и отчаяние мешали ей сосредоточиться.

Она отняла руку. Ладонь была вся в крови, Марья не замечала этого. Она провела рукой по лбу, отбрасывая упавшие пряди, и невидящим, обрезанным взглядом посмотрела на остальных.

Кажется, первой заплакала Ольга. Она бы бросилась к мальчику, но Коломна продолжал удерживать всех перед лестницей, раскинув длинные руки.

Хлопнули тяжёлые входные двери. Во дворец стали заходить Иван, Соловей, Мороз, ещё кто-то. Марья никого не видела; у неё в глазах стоял туман из непролитых слёз.

Она опять повернулась к мальчику. Неужели это всё? Неужели это она не уберегла его, не смогла спасти?! Перед самым концом, когда всё вот-вот должно было закончиться и закончиться хорошо, она потеряла этого ребёнка. Как могло такое случиться? Ведь она же всё предусмотрела!

Кто-то встал рядом с ней и положил на плечо руку. Она даже не сразу поняла кто; у неё словно отключились все чувства и рецепторы. Её всю переполняло одно только отчаяние от непоправимости случившегося и растущая сиротская растерянность от непонимания: что же теперь?

– Марья! – хрипло прошептал Соловей над ухом. – Смотри.

Она сморгнула, намочив ресницы, и подняла на него взгляд. Он кивнул на мальчика. Марья повернулась и тут же закусила палец, едва не закричав.

То, что она так отчаянно и безуспешно пыталась сделать, происходило на её глазах само собой. Разорванная ткань сердца срасталась без всяких усилий и видимых повреждений, раздвинутые рёбра сходились обратно, рана закрывалась мышцами, кожей, и через три-четыре минуты на чистой груди мальчика не было никаких следов выстрела.

Марья смотрела, затаив дыхание и ни о чём не думая. Она не видела, но, кажется, остальные испытывали то же самое – потрясение, недоумение и страстную надежду.

Марья поднесла ладонь к груди мальчика, но заметив, что рука в крови, нетерпеливо отвела её и приложилась ухом. Прошла секунда… две… три… Она ждала, замерев и закрыв глаза.

Первый удар был таким слабым и тихим, что Марья едва услышала. Но вот последовал второй… третий… четвёртый… Марья знала, что это работает сердце, но всё ещё не могла поверить.

Она поверила, как только расправились лёгкие и она услышала вдох. Марья вскинулась и склонилась над лицом мальчика, жадно всматриваясь в розовеющие щёки и трепетавшие ресницы.

– Костя! – тихо позвала она. – Костя, ты как?

Мальчик приоткрыл глаза. Он повёл зрачками, слабо шевельнул губами.

– Не надо! – Марья тут же приложила палец ему ко рту. – Ничего не говори, не напрягайся. Просто моргни, если ты меня понимаешь.

Костя моргнул.

– Драть меня в четыре дырки! – потрясённо выдохнул Соловей. Марья всхлипнула, тут же закрыв рот тыльной стороной ладони.

– Ты помнишь, что случилось?

Костя опять моргнул. Он шевельнул пальцами, попытался приподнять голову.

– Нет, Костя, не надо! – опять попросила Марья. – Лежи, родной, мы сейчас всё устроим.

Она поднялась, обвела блистающим взглядом потрясённые лица, задержалась на Иване, потом на Коломне.

– Коломна, Соловей – берите кушетку и отнесите мальчика в его комнату. Быстро. Но ради Бога, осторожно. Ольга – ты с ними. Я сейчас.

Соловей с дьяком подняли кушетку и быстро поднялись за Ольгой по лестнице. Яна с Олегом, не спрашивая разрешения, ринулись за ними. Марья повернулась к Ивану.

– Так что это было? Кто стрелял?

– Алабуга, – хмуро, но без промедления ответил царевич. – С крыши Арсенала. Стрелки изрешетили его, он упал уже мёртвый.

– Ферзь! – звенящим от напряжения голосом произнесла царица. – Твои люди обеспечивали охрану. Как ты такое допустил?!

– Государыня! – побледневший Ферзь выступил вперёд. – Мы искали его везде. Но я понятия не имел, что он воспользуется…

– Это твоя работа, – жёстко прервала его Марья. – И ты её провалил. Сдай оружие!

Кто-то громко охнул; кажется, это была Кошкина. Марья не стала смотреть.

Ферзь молча вынул саблю.

– Марья! – Иван встал между ней и Ферзём. – Это и мои люди тоже. Если кто и виноват, то я.

– Ты тоже ответишь, не сомневайся! – на этот раз охнула Лика; Марье не нужно было даже поворачиваться. – А пока посади Ферзя и наведи здесь порядок. Глаз не спускай с дворца! – яростно прошипела Марья, поднося палец в засохшей крови к лицу Ивана. – Если что-то случится здесь, пока нас нет, я не посмотрю, что ты мой сын и царевич.

Иван сжал зубы до того, что заходили желваки. Она отвернулась от него к Морозу.

– Мороз…

– Марья, время! – нетерпеливо перебил он.

– Да, знаю. Дай мне пять минут, оценить, в каком состоянии мальчик.

– У нас двадцать минут до полуночи…

– Знаю, Мороз! Мы успеем. Хотите – присоединяйтесь к Муару сейчас или подождите нас пять минут. Я быстро, хорошо?

Мороз нетерпеливо хмурился, Сирин тоже молчала. Марья предпочла засчитать это за согласие и, кивнув в знак благодарности, перенеслась в комнату мальчиков.

Костю уже переложили с кушетки в кровать, сняв сапоги и заботливо укрыв одеялом. Ольга сидела с одной стороны, Яна с Олегом – с другой. Коломна стоял в изножье кровати. Соловей нервно ходил по комнате.

– Как ты себя чувствуешь, Костя? – заботливо спросила Марья, склонившись над ним. Ольга предусмотрительно уступила ей своё место.

Он слабо пожал плечами.

– Нормально, – севшим голосом прошептал он.

Было видно, что не нормально. Мальчик слишком слаб, ещё не отошёл от шока и однозначно не перенесёт перехода. В таком состоянии он может просто захлебнуться в Истоке и даже не попасть в портал.

– А что это… что это со мной было? – слабым голосом спросил Костя.

Марья переглянулась с Ольгой и Соловьём.

– В тебя стреляли, – стараясь как можно спокойнее ответила она.

– Да, но почему я выжил? – несмотря на слабость, мыслил Костя вполне разумно. Вот только что ему ответить на это?

– Я не знаю, Костя, – честно сказала Марья. Она опять переглянулась с сестрой и Соловьём, те ответили ей растерянными взглядами. – Где-то что-то случилось. Возможно, уже в нашем мире. Ты стал… неуязвимым, что ли. Подумай, вспомни – что с тобой могло произойти, что ты стал таким?

Костя переглянулся с Олегом и Яной таким же растерянным взглядом, как только что они, взрослые, и обескураженно опять повернулся к ней. Он не знал; для него всё происходящее было такой же, если не большей, загадкой.

– У Кощея так же раны закрывались, – хрипло произнёс Соловей. – И в сердце, и… Я сам видел.

Все повернулись к нему. Марья заметила испуганное восхищение в глазах племянников и оттащила Соловья за дверь. Ольга с Коломной вышли за ними.

– Думаешь о том же, о чём и я? – напряжённым голосом спросила Марья, прикрыв дверь, чтобы не слышали дети.

– Что мальчишка бессмертен? Очевидно!

– Но как?!

– Да я откуда знаю?! – Соловей зло дёрнул плечом. – Это у Кощея надо спрашивать. Если кто и знает, то он. Да фиг его теперь спросишь!

– Да, – Марья кусала губы, напряжённо соображая. – Да, верно.

Она посмотрела на часы и повернулась к сестре.

– Так, Ольга, ты оставайся здесь, присмотри за Костей. А мы на Исток.

– Но как же…

– Оля, он не выдержит переход сегодня. Но если он бессмертный… – Марья многозначительно посмотрела на сестру. Та охнула, догадавшись.

– Мы сможем отправить мальчишку в его мир в любой момент, – заключил Соловей. – Так же, как Кощея.

* * *

– Где Сирин? – спросила Марья, подозрительно осмотрев входной зал.

Они возникли с Соловьём посреди опустевшего зала. Где пять минут назад толпилась куча людей, сейчас стоял только Мороз и робко жались у перил парадной лестницы Кошкина с Савостьяновым.

– Уже на Истоке! – прорычал Мороз. – Пока вас дождёшься… Что там с мальчишкой?

Марья повернулась к лестнице и повелительно махнула рукой. Маргарита торопливо подбежала, Никита быстро подошёл за ней.

– Как Костя? – тут же спросила Маргарита.

– Лучше. Но его нельзя сейчас отправлять на Обмен, он не перенесёт даже сквозного прохода. Если кто-то из вас хочет его заменить – у вас десять секунд.

Маргарита растерянно переглянулась с Никитой.

– Но… но как же…

– Костя не сможет сегодня вернуться! – безапелляционно сказала Марья. – Мы можем отправить на Обмен кого-то из вас. Кто хочет? Савостьянов?

Никита медленно покачал головой.

– Нет? Кошкина?

– Я… я… я… – растерянно забормотала Маргарита, бегая глазами с Никиты на Марью. – Я не знаю. Как же Костя? Мы же за ним пришли.

– Он сможет вернуться потом.

– Ну, тогда и мы потом, – с каким-то даже облегчением произнесла Маргарита.

– Точно? – Марья пронзительно взглянула на неё. – Второго шанса может и не быть.

Маргарита отчаянно взглянула на Никиту и снова повернулась к Марье.

– Да! – отважно сказала она, сцепив кулаки до того, что ногти впились в ладонь. – Да! Я пришла сюда за Костиком и без него не вернусь. Только после него.

– Что ж, воля ваша, – Марья недобро усмехнулась. – Учитывая, что Костя остался по вашей вине…

– Моей?! – ошеломлённо перебила Маргарита.

– Марья! – рявкнул Мороз, который уже минуту держал открытую дверь.

– Если бы вы не выпустили Алабугу из Зеркал, Костя сегодня был бы дома, – бросила Марья, отворачиваясь и направляясь к двери. Соловей шёл за ней.

* * *

Маргарита стояла как в столбняке и даже не сразу сообразила, что в огромном дворцовом вестибюле остались только они с Никитой и два молчаливых гвардейца у входа.

Никита тронул её за плечо. Она вздрогнула, повернулась к нему.

– Ты чего, Кошкина? – негромко спросил он. – Чего не пошла?

– А ты?

– Я? – Никита подумал о Золотом Городе. – Я ещё не закончил здесь.

– Ну и я тоже, – ответила Маргарита пересохшим голосом. – Пока Костя…

– Да, брось! – оборвал её Никита, поморщившись. – Ты же видела, что случилось с мальчишкой?

– Ну и? – Маргарита не хотела произносить этого вслух.

– Один в один, Кошкина, – Никита понизил голос до зловещего шёпота. – Один в один. Я тоже попал Бессмертному в сердце, и у него точно так же зажило. Мальчишка такой же, как он, Кошкина. Ты не поняла ещё?!

– И что? – замирая и холодея от плохого предчувствия спросила Маргарита.

– А то, что он теперь часть этого мира. И я совсем не уверен, что он захочет возвращаться в наш мир. И что это вообще разумно – пускать его туда.

Маргарита не знала, что ответить. Как всегда, Савостьянов сообразил всё быстрее неё. Если Костя и впрямь новый Бессмертный, тогда… тогда…

Мысли путались. Маргарита почувствовала вдруг, как устала. Видимо, сегодняшний день её всё-таки доконал. Она зевнула, сонно моргнула и с удивлением поняла, что Никита тоже покачивается от усталости и смотрит на неё такими же сонными, осовелыми глазами.

Он неуверенно шагнул, моргнул, словно пытаясь прогнать сонливость, и, кажется, что-то понял.

– Кошкина! – испуганно прошептал он, протянул к ней руки и рухнул на пол.

Сквозь охватившую её сонную истому, отчаянно пытаясь удержаться на ногах, Маргарита повернулась к гвардейцам позвать на помощь и увидела, как они медленно сползают по стене. Падая, она успела ещё заметить, как открывается входная дверь, но кто заходит во дворец, уже не увидела.