…точно можно сказать, что совершенно особенное, доступное лишь мастерам тени подпространство существует, свойства же его варьируются в зависимости от множества факторов. В том числе способность мастера тени провести с собой через Тень живой объект в значительной степени зависит от убежденности самого мастера в возможности либо невозможности такового действия. Так, в шести случаях из семи животные, попавшие в Тень, вышли из нее совершенно живыми и здоровыми. Так же Тень не оказала никакого воздействия на детеныша гоблина обыкновенного – одной из самых распространенных магических тварей. Однако все двенадцать упырей и все три умертвия, проведенных в Тень, оттуда не вышли. По утверждению мастеров теней, участвующих в эксперименте, упыри и умертвия растворились в Тени мгновенно, но никакой ощутимой реакции на это Хисса не последовало. Внешне также не было зафиксировано никаких изменении.

Из вышесказанного можно заключить, что мнение о невозможности для истинных шеров передвигаться тропами Тени – ошибочно. Однако подтвердить или опровергнуть данное мнение экспериментально не удалось. Все мастера тени наотрез отказались вести на тропы как бездарного человека, так и истинного шера, мотивируя свой отказ «волей Хисса». Что, как мы понимаем, может оказаться как истинной волей Хисса, так и ложным представлением о нем самих мастеров…

4 день журавля, Суард

Дайм шер Дюбрайн

В звоне клинков Стрижа и двоих Альбарра слышалась злость: пари превратило тренировку в арену, а придворных – в толпу опьяненных азартом зрителей, готовых радостно орать при виде чужой крови. Дайм тоже злился, прежде всего – на себя. Надо было придумать что-то менее унизительное для мальчика, чем избить его на глазах гвардии. Вот только время! До отъезда в Ирсиду нужно позаботиться, чтобы здесь никто никого не убил, не сошел с ума и не натворил дел. Хотя бы не убил и не сошел с ума.

Какое счастье, что Роне наконец-то доверился ему и успокоился. И что он сам наконец-то не воет от боли при одной только мысли о темном шере. Все встало на свои места… ну, почти. Еще бы как-то помирить Роне с Шуалейдой и Стрижом.

За сегодня и завтра.

И – можно спокойно отправляться по важным, дери их семь екаев, государственным делам.

Мечты, мечты.

Для начала неплохо бы, чтобы Стриж освободился от своего страха, а Шуалейда простила его публичное унижение.

– Время! – раздался голос Герашана.

Вторая схватка закончилась так, как и предполагалось: Стриж легко продержался против обоих Альбарра, даже не устал. Это с них текло, как с загнанных лошадей, а бледный до зелени Зако еще и хромал – надорвал икроножную мышцу.

– Полковник, Зако, вам придется… – продолжал игру Кай, вынужденный не замечать плачевного состояния лучшего друга.

– Активируй Око, Кай, – шепнул Дайм и протолкался вперед.

– В магистры? Шутите, ваше величество…

– Барон, весьма неплохо! – вступил в игру Дайм. – Бертран, что надо для магистра Барра-дор?..

Изображая ревнивую сволочь, Дайм прощупывал ауру Стрижа: если он ошибся, и Хисс не отпустил своего слугу, им всем тут придет конец. В лучшем случае Дайм сумеет убить Стрижа и закончит свои дни големом при папеньке, а в худшем… об этом не хотелось даже думать, чтобы не провоцировать Хисса.

Все. Пора.

Дайм поднял шпагу в салюте:

– Ваша жизнь против звания магистра школы Барра-дор.

Все дальнейшие действия Стрижа уже не имели значения. Дайм не мог позволить ему отступить с честью – Око Рахмана уже записывало доказательство для Конвента. Лишь бы только доказательство безопасности лейтенанта Сомбра, а не ошибки генерала Дюбрайна.

– Я не буду с тобой драться.

– Будешь. Это приказ.

– Бой до победы, без магии, – поставил точку Герашан.

Вмешивать Энрике в это сумасбродное предприятие Дайм тоже не хотел. Но без него силы были бы почти равны – а равного противника слишком трудно не убить, особенно если привык драться насмерть, а не танцевать ритуальные танцы.

– Ладно. До победы.

В глазах мальчишки отразилось столь сильное намерение умереть, что Дайм едва не выругался вслух. Что он делает, сумасшедший?! Нельзя так часто призывать смерть – она же придет.

«Сегодня никто не умрет. Все будет хорошо!» – в последний раз повторил Дайм и ринулся в бой. В издевательство.

Все, что он делал, было противно его натуре. Бить ребенка, будь он сто раз темным ткачом, нельзя! Бить любимого Шуалейды – тем более нельзя. Больно. Самому больнее…

Сжав зубы, Дайм заставлял себя наносить удары. Подлые, унизительные и болезненные, но неопасные: с точностью палача он тыкал в нервные узлы и резал мышцы. Стриж обливался кровью, спотыкался, уворачивался от превратившихся в хлысты шпаг, но отказывался убивать. Бояться и нырять в Тень – тоже отказывался. Упрямый ишак. Придется калечить.

«Капитан, бей!»

Одновременно с ударом Герашана по коленному сухожилию Дайм свалил мальчишку лицом в пол, выворачивая руку со шпагой. Сустав хрустнул: вывих и перелом. Дайма обдало болью так, что он сам чуть не заорал – от такого даже ткач потеряет разум. Но Дайм добавил пальцем в нервный узел на ключице, приставил острие к горлу – только бы не задеть артерию! – и прошипел:

– Передай привет Хиссу, щенок!

Только когда шпага надрезала кожу, Стриж поверил и испугался. Дайм тоже: вот он, момент истины. Если сейчас Хисс проснется в своем слуге…

Несколько мгновений он, не дыша, вместе со Стрижом метался в поисках темного убежища и ждал шепота: «Я здесь, Мой слуга, перчатка на руке Моей, проводник душ Моих». И там, где раньше был провал в Бездну, нашел лишь пепел и свободу.

Стриж взвился, перехватил шпагу: Дайм откатился, наплевав на правдоподобие. Мальчишка отсалютовал Шуалейде и вонзил клинок в пол. Убивайте.

«Придурок!» – хотел крикнуть Дайм, но вместо этого сказал:

– Ты свободен.

И еле успел поймать малолетнего самоубийцу у самого пола и зажать ему артерию. Все же задел, столько крови. Злые боги, теперь еще его лечить. Чем? Сам почти труп. Как же не хватает Роне рядом…

Проклятье, когда уже эти идиоты поймут, что им совершенно нечего делить!

– Живой, мой светлый шер? Все будет хорошо. Спи.

Он коснулся губами разбитых губ Стрижа, с дыханием вливая свет и жизнь. На косые взгляды придворных ему было наплевать: не их собачье дело личная жизнь истинных шеров. Сейчас бы дотащить мальчишку до башни, там Линза его вылечит за пару часов. И самому не помешало бы – только сейчас Дайм заметил, что левый глаз пульсирует болью и ничего не видит, руки и грудь располосованы, а левый локоть горит огнем, отбитый то ли об пол, то ли о чью-то дубовую голову.

Пока Дайм возвращал Стрижа с полпути в Ургаш, Энрике лечил Закариаса, Каетано разгонял придворных, а Бертран строил гвардейцев, чтобы несли Стрижа до башни Заката.

Шуалейда, едва придя в себя, подошла к Дайму, невесомо коснулась его плеча.

От потока целительного света он едва не застонал вслух, так это было хорошо и…

Ничего, кроме света. Холодного, острого, ослепительно-прекрасного и жизненно необходимого.

Ни единого слова. Ни единой эмоции. Глухой кокон из черно-лиловых потоков.

– Прости, Шу. Это был единственный способ… – шепнул он, обернувшись к ней и даже не пытаясь пробиться сквозь щиты.

Только взгляд. Только просьба о понимании и прощении.

Она не ответила, не позволила ему поймать свой взгляд. Убрала руки. Отвернулась.

– Шу…

Дайм не успел сказать больше ничего, как раздался голос Бертрана:

– Ты впереди, ты сзади. Осторожно!

Дайм посторонился, давая место гвардейцам с носилками. Хотелось вмешаться, самому уложить мальчика, не отпускать, но Дайм подавил порыв: сил и так нет, да и Шуалейда не поймет. Но он по крайней мере может их проводить, не оставлять одних… да кому он врет? Ему просто нужно поговорить с ней, объясниться…

Шис. Почему у него такое ощущение, что он только что потерял последний шанс на мечту?

– Капитан, останься с Альбарра, им твоя помощь нужнее, – велел Дайм.

Герашан лишь кивнул и вернулся к Зако – тот еще не мог толком стоять, но хотя бы стал нормального цвета.

До башни Заката шли в молчании. Шу с одной стороны носилок, Дайм с другой. Укладывали Стрижа в постель тоже в молчании. По совести, Дайму следовало уйти вместе с гвардейцами – здесь он был не нужен. Но не получалось. Не сейчас…

Она обернулась. Смерила Дайма нечитаемым взглядом, подошла, коснулась левой скулы. Холод от ее руки разлился по лицу, заморозил боль и стек ниже, в горло. Дышать стало трудно, а говорить невозможно. Шуалейда деловито провела руками вдоль его рук, задержалась у больного локтя. Еще одна волна холода – и Дайм был здоров. Наверное. Голос все равно не слушался, все оправдания застряли за грудиной и рвались наружу кашлем.

– Вам надо отдохнуть, светлый шер, – голосом таким же непроницаемым и гладким, как барьер вокруг ее чувств и мыслей, сказала Шуалейда.

– Вы правы, – на удивление ровно сумел ответить Дайм. – Благодарю за помощь.

Несколько мгновений он не мог пошевелиться, просто стоял и смотрел на нее. Чужую. Далекую. Настоящую принцессу и колдунью, одетую во вьюгу и ледяные шелка. Подумалось, что когда-нибудь ее будут звать Хозяйкой Ветров, и добираться до ее башни придется через заснеженные горы…

– Светлого дня, ваше высочество. – Вынырнув из стылой серости ее глаз, Дайм поклонился.

– Светлого, генерал, – пропела вьюга ему вслед.

Дверь захлопнулась, на мгновение повисла мертвая тишина – и послышалось глухое и отчаянное: «Дайм, Да-а-айм, не оставляй меня!..»

На мгновение Дайм остановился, сердце кольнуло надеждой… Шу? Она зовет?..

Где-то на грани восприятия угадывался шепот: «Прости меня, Дайм, пожалуйста, я люблю тебя, не уходи…»

Он почти развернулся, почти вернулся – к ней, к своей глупой маленькой Грозе, к своей прекрасной Аномалии, к половине своей души…

– Пожа-алуйста, останься со мной, – зашептало, запричитало со всех сторон, его щеки коснулась паутина призрачных волос.

Плакальщица. Всего лишь плакальщица.

Шуалейда шера Суардис

Дверь за Даймом захлопнулась.

Шу вздрогнула и медленно опустилась на пол.

Держись. Молчи. Молчи и держись. Ты должна. Должна! Ты – Суардис, ты должна думать не только о себе…

«Дайм… Дайм… прости меня, Дайм… пожалуйста, я люблю тебя, не уходи-и-и!.. Да-а-айм…» – остро и болезненно билось в горле, так близко, так сильно, что приходилось зажимать рот руками, чтобы ни звука. Чтобы…

Он должен поверить.

Должен.

Она отпустит его, чего бы ей это ни стоило. Она не повторит своей ошибки, только не с Даймом. Он заслуживает счастья – пусть это счастье будет не с ней, неважно, пусть он любит своего темного шера, пусть они будут вместе… Она не имеет права заставлять его рваться на части. Заставлять его выбирать между ней и Бастерхази.

Чтоб он… чтоб ему…

Шу прикусила палец, чтобы отвлечься, не думать так громко, чтобы не проклясть его, упаси боги.

Пусть они оба будут счастливы. Вдвоем. Может быть, когда-нибудь Дайм сможет стать ей другом. Потом. Может быть, потом она найдет в себе силы помириться с Бастерхази – ради Дайма. Может быть.

Не сейчас.

Не тогда, когда Дайм пахнет им. Когда вокруг него вьется огненная тьма, и в его волосах искры, и он не может не улыбаться, вспоминая…

«Не шамьет. Или ты сейчас встаешь, одеваешься и прекращаешь меня дразнить, или…»

«…Или ты меня трахнешь вместо завтрака?»

Проклятая связь! Дайм и не думал закрываться от нее. Не думал, что она услышит… почувствует кожей… ощутит вкус…

Чужого счастья.

Счастья, в котором ей нет места.

Неважно, что Дайм считает иначе. Он… он слишком светлый. Слишком доверчивый. Слишком хорошо думает о ней – и о Бастерхази тоже. Как объяснить ему, что они… нет, не враги. Нет. И ненависти тоже нет. Просто ничего. Ни-че-го. Ни доверия, ни радости, ни надежды. Пепел и пустота там, где когда-то была любовь.

Сейчас ночные фиалки не расцветут на ее балконе.

Огненная тьма не обнимет ее, не пророкочет: моя Гроза.

И она не ответит: мой темный шер, мое великолепное чудовище.

Она сделала свой выбор. У нее теперь другое чудовище. То, которое не предаст, не обманет, не променяет ее на власть и силу. Тот, кто выбрал ее и только ее, кто готов подарить ей сердце, жизнь и драконью кровь в своих жилах.

Просто не нужно вмешивать в это Дайма. Не нужно давать ему пустых надежд и заставлять его принять ее новую любовь. Он заслуживает своего счастья прямо сейчас. С тем, кого выбрал сам. Счастья и свободы. Единение с Бастерхази ему все это даст, и никакой больше Люкрес, никто, никогда больше не посмеет считать его цепным псом, решать за него…

…отнимать его дар, его кровь на эшафоте – ради прихоти…

Просто она должна пойти до конца. Не зря же она променяла свою свободу на его жизнь? И ни секунды об этом не жалеет!

Просто… нельзя, чтобы он оставался связанным проклятой печатью. Чтобы в любой момент настоящее бессердечное чудовище могло велеть ему умереть, и… все.

Так нельзя.

И она тоже будет счастлива. С Себастьяно. Своим золотым шером. Которого подарил ей Дайм.

Дайм.

Дайм…

Хватит. Хватит рыдать! Ты – принцесса Суардис! Суардисы не плачут… а если плачут – не показывают слез. Соберись, умойся и поблагодари Двуединых за то, что имеешь. Себастьяно не виноват, что ты хочешь невозможного. Он любит тебя, и если он увидит твои слезы – ему будет больно.

Не надо.

Не жалей о несбыточном.

Радуйся настоящему.

Это просто. Очень просто. Ты же веришь себе, маг разума?

Вот и верь. Тогда, быть может, тебе поверит кто-то еще.