— Ты чем заряжал?! — орал Ольховский, меча хлопья пены.

— Холостым… чессслово… ведь день, я зннн… — бормотал и трясся Шурка.

— Да вот снаряд… в ящике… товарищ капитан первого ранга, — тыкал Габисония, пятясь.

— И звука, что летит, не было, — подал голос сверху Серега Вырин.

— Ну ни хрена тогда не понимаю… А разрыв откуда? Командир БЧ-2!!! Поч-чему раз-рыв по цели???!!!

— А какая, в сущности, разница? — рассудительно парировал Беспятых. — Главное — мы получили результат.

— Мы получили! Еще неизвестно, кто и что получил!

— Действительно — зона, — пожал плечами Колчак.

— Зо-она! Это… финиш, а не зона!

— А м-м-м-может, это од-д-дин из п-п-п-прежних рванул? — вытряс из себя Шурка и попробовал придержать скачущий подбородок рукой.

— Да? А почему сейчас?

— Сами, суки, грохнули, а на нас теперь навесят, — спустил сверху Вырин.

— Орудие пробанить и зачехлить, — приказал Беспятых и повернулся к щиту спиной. — Петр Ильич, вы сегодня по телику рейтинг Путина последний не видели?

— А что? — Ольховский почувствовал, что сесть сейчас совершенно необходимо и поэтому правильно, и опустился на ступеньку трапа, ведущего на мостик.

— А рейтинг хороший. Пятьдесят три процента.

— И что?

— Вот и ответ. Знаете, в артиллерии говорят: «Без „твою мать“ и снаряд не туда летит».

— Лей-те-нант! Зарываешься?! Смир-рна! Ладно, продолжай…

— Ну, а с хорошей матерью и холостой рванет. Если кому сильно надо. Значит, сильно.

— Сука, сука, кто придумал брать философов в артиллерию!

— Минобороны.

— Вообще-то, — примирительно сказал Колчак, щурясь на оседающее над Кремлем бурое облачко, — в старое время комендору давали за хороший выстрел чарку и серебряный рубелек.

— Си-чаззз. Сам выпью. Ладно, пошли… вспрыснем.