Закончив в Болдине свой труд, Пушкин вернулся 20 ноября в Петербург с «Историей Пугачева», «Медным всадником» и еще с рядом произведений.

Радостный от путешествия и плодородного труда, соскучившийся по любимым жене и ребятам, мечтая о деревенской жизни, поэт долго не выпускал из горячих объятий Наташу и детей.

Самая жизнь, казалось ему, развернулась широкой дорогой общего благополучия, за исключением долговых обязательств; но эта темная материальная сторона теперь осветилась лучами свежих надежд нового финансового предприятия: «Пугачев» должен дать деньги.

Поэт решил, по получении разрешения царя на напечатание «Истории Пугачева», просить дать ему заимообразно из казны на издание двадцать тысяч рублей.

План удался.

Царь разрешил печатать «Историю Пугачева», но потребовал переименовать заглавие в «Историю Пугачевского бунта», ибо считал, что никакой истории у казненных разбойников быть не может.

Пушкин выхлопотал из казны заем – двадцать тысяч рублей, который весь пошел на расплату густо накопившихся долгов.

Все же это была ощутительная передышка, доставившая изобретательному автору «Истории Пугачева» гордость удачи.

На радостях беспечные супруги снова пустились в свет: кстати, поэту необходимо было повидаться с друзьями и знакомыми, а у Наташи образовалась нестерпимая жажда снова воссиять в светском обществе. Теперь, как никогда, она вся рвалась к балам и раутам, томимая неостывающим тщеславием.

Начались выезды в свет, благо приглашениям не было конца.

Обед у Екатерины Ивановны, ужин у Хитрово, обед у Карамзиной, ужин у Смирновой, сегодня вечер у Вяземских, завтра раут у Салтыкова, сегодня вечер у Жуковского, завтра бал у графа Бутурлина – целая вереница засасывающих развлечений, панорама лиц, встреч, бесконечных разговоров.

И наконец, придворный бал, на который Екатерина Ивановна увезла Наташу, как необходимую там принадлежность. На этом придворном балу царь, почувствовав сердечную потребность видеть Наташу в Аничковом дворце чаще, обратился к другу Бенкендорфу:

– Посоветуйте, граф, какую бы мне найти удобную форму исхода для того, чтобы Пушкиной прилично было бывать чаще на балах у меня.

Бенкендорф улыбнулся по-лисьему:

– Ваше величество, пожалуйте его званием камер-юнкера.

Царь расхохотался:

– Идея! Вы, как всегда, остроумны, граф.

– Ваше величество, – подобострастно кривился Бенкендорф, – хотя Пушкину тридцать пять лет, но пожалованьем его в камер-юнкеры мы убьем двух зайцев. Во-первых, Пушкиной, в качестве жены придворного, прилично будет часто бывать во дворце, и, во-вторых, этим мы плотнее приблизим Пушкина ко дворцу, а то он, по моим сведениям, снова начинает зазнаваться… воображает…

– Неисправимый дурак этот Пушкин… – брезгливо повесил губы царь, – надо только удивляться, каким образом такое божество, как красавица Пушкина, согласилась быть его женой… Смешно. Ну ладно, черт с ним, пускай он будет камер-юнкером. Дело не в нем, а в ней… Не правда ли?

Царь, заметив кончившую танцевать Наташу, направился к ней…

К новому, 1834 г. Пушкина пожаловали в придворное звание камер-юнкера.

Эту неожиданность поэт принял с болью досады и возмущения, как насмешку над своим возрастом и общественным положением, но решил стерпеть обиду, верно поняв, что это сделано для удобства жены, любившей бывать на придворных балах.

Однако боль досады увеличивалась еще и тем, что камер-юнкерство вызывало новые расходы, новые обязательства. Пушкин назло двору решил купить где-нибудь по случаю подержанный камер-юнкерский мундир.

В эти же дни, обильные выездами на обеды, ужины, рауты, Пушкины получили приглашение на бал графа Бобринского, короля свеклосахарной промышленности. Весь знатный Петербург собирался на этот роскошный бал.

Дом-дворец графа в этот вечер снаружи был весь иллюминован. По всей улице горели плошки, ожидая приглашенных по традиционному списку, на этот раз значительно разбухшему.

В назначенный час бесконечной лентой потянулись к графскому дому кареты, выбрасывая на подъезд горсти гостей.

Подъехала и карета Пушкиных. Ловкие камердинеры в один момент подхватили супругов под руки и доставили на устланную коврами лестницу, уставленную статуями и фонарями.

Избранные, именитые гости, преимущественно военные, восходили по ступеням с гордой, напыщенной важностью земных богов, шествующих на великое торжество священнодействия. Съезжались министры, посланники, заводчики, генералы, князья-помещики, кавалергарды, высшие чиновники, придворная дворянская знать. Расфранченные дамы блистали богатыми нарядами и соблазнительно оголенными плечами, млея в пышности самодовольства и неотразимости.

Прибыл наконец и сам Николай.

– Государь!

На минуту весь ослепительный дом застыл, замер в лакейском блаженстве. Все склонились, припали, как перед ударом.

Грянула музыка.

Царь прошел в зал и, увидев своим ястребиным взглядом Наташу, пригласил ее на танец первую.

Бал открылся.

Наташа таяла в сладчайшей истоме гордости.

Дамы горели скрытой завистью.

На этом блистательном балу, среди светской гущи своих знакомых, Пушкин встретился с Идалией Григорьевной Полетикой, родственницей Гончаровых, женой кавалергардского полковника, с которой он хорошо был знаком и прежде, бывая у нее.

Невзрачная, типа гречанки, пылкая и заносчиво-самолюбивая Идалия Полетика давно была влюблена в Пушкина и не только не скрывала от поэта своих чувств, а всячески настойчиво, надоедливо приставала к нему:

– Милый Александр Сергеевич, вас можно поздравить? Вы пожалованы в камер-юнкеры. Я так рада за вас.

– Рады? Чему же? – сердился Пушкин. – Рады, что надо мной все смеются? Это не делает вам чести.

– Неужели? – улыбнулась Идалия Полетика. – А я, глупенькая, думала, что сам государь вам сделал эту честь.

– Я в подобной чести не нуждаюсь, – нервничал поэт, стараясь отделаться от обычного приставания Идалии, – за это и царя благодарить не стану, а не только вас, дорогая.

– Ах вот как… – закусила язык Идалия, ужаленная неуважительным отношением поэта к царю и к ней, – ну что ж… Вы сегодня ужасно нелюбезны… Это странно…

В этот момент мимо них прошел, сияя звездами, барон Геккерен, улыбнувшись Полетике оскалом редких желтых зубов.

– Кто эта путешествующая со звездою обезьяна? – смеялся Пушкин.

– Голландский посланник, барон Луи де Геккерен, – важно цедила Полетика, обмахиваясь веером.

– Только-то! – дразнил поэт. – А я думал, что он из зверинца.

– Успокойтесь, вы квиты симпатиями, – язвила Идалия. – Когда полчаса назад я указала на вас барону Геккерену, он, небрежно взглянув в вашу сторону, с большим удивлением пожал плечами, сказав, что вас опасно принимать высшему свету и особенно там, где бывает государь.

– Ваш голландский барон просто дурак и жалкий трус, – озлобленно вздувал ноздри Пушкин, смотря вслед барону, случайно сказавшему Полетике то, что сам поэт всегда болезненно таил в душе, оскорбляемый надменным к нему неуважением этого сановного круга и в то же время не терявший надежды когда-нибудь заставить это высокомерное общество наполниться уважением к высокому званию писателя.

– Уверяю вас, Александр Сергеевич, – защищала барона Геккерена задетая Полетика, краснея нервным румянцем, – что посланник далеко не дурак, напротив, он умен и пользуется при дворе громадным успехом… Адлерберг – его друг… Бенкендорф тоже…

Пушкин зло хохотал:

– Ну и компания, берегитесь, юноши!

Полетика решила смягчить разговор:

– Ах, вот новость! Говорят, что вместе с бароном приехал из Франции совершенной красоты и изящества молодой…

– Слыхал. Еще один дурак… – оборвал Пушкин, – я дураков чую за тысячи верст.

– Вы положительно несносны… ужасно, – кипятилась Идалия Григорьевна, нервно обмахиваясь веером, – не зная людей, вы…

– Я их знаю, – перебил Пушкин, – в этом мое несчастье. Хотите я предскажу, что все вы влюбитесь в этого красавца, с ума все сойдете и меня сведете с ума…

– И только я останусь верна вам до гроба, – томно вздохнула безнадежно влюбленная в поэта Идалия Григорьевна, взирая на предмет своей страсти чувственными напудренными глазами, – хотя и знаю, что напрасно жду взаимности…

– Да, совершенно напрасно… – подтвердил Пушкин, рассеянно блуждая утомленным взором поверх пестроты копошащихся гостей и придумывая способ вырваться от влюбленной Идалии.

Настойчивая, с большим упрямым мнением о своей персоне, Полетика побледнела от холода последних, небрежных слов раздраженного поэта.

– Может быть, мне лучше оставить вас?

– Простите, я думаю о Наташе… – беспокойно смотрел Пушкин по направлению к танцевальному залу.

В эту минуту снова показался барон Геккерен, сделав вид, что куда-то спешит.

– Барон, – обратилась окончательно побледневшая Идалия, – будьте добры, проводите меня в зал.

– О, с наслаждением, – показал желтые зубы барон.

И Полетика, положивши затянутую в тонкую длинную перчатку руку на руку барона, скрылась в густой пестроте нарядов.

Освободившийся Пушкин, еще раз презрительно взглянув вслед барону Геккерену, пошел в карточную, где надеялся увидеть Вяземского.

Как раз Вяземский выходил из карточной.

– Что, душа, с тобой? Ты расстроен? Кем, чем?

– Черт знает, – возмущался поэт, – эта надоедливая дура Идалия приперла меня в угол гостиной и замучила прилипчивостью. Сумасшедшая баба. Хорошо, что подвернулась голландская обезьяна, посланник Геккерен, взявший ее под свою лапу. Кстати, слыхал ли ты, друг, что-нибудь про этого голландского барона? Идалия передавала, будто этот идиот со звездами скверно, неуважительно отозвался обо мне. Это меня бесит. Я готов его проучить. Что он такое?

– Я лишь знаю, – спокойно, как всегда, улыбался Вяземский, умея действовать умиротворяюще на горячность друга, – и об этом идут справедливые сплетни, что барон Геккерен привез с собой какого-то молодого красивого француза. Отъявленные педерасты, Адлерберг, и Бенкендорф, и сам Геккерен, без ума влюбились в этого красавчика и, кажется, готовят его в кавалергарды, а может быть, уже и приготовили. Скоро свет увидит этого эмигранта. Барон Геккерен этим красавчиком делает себе надежную карьеру при русском дворе. Царь, граф Нессельроде – наш странный министр иностранных дел, Бенкендорф и Адлерберг в большом восторге от барона, сумевшего угодить двору. А знающие его ближе говорят, что он просто грязная, безнравственная, духовно ничтожная личность, злой эгоист, способный на самые низменные средства, вроде этого случая с французом, ради достижения целей своей карьеры. Говорят также, что он занимается большими выгодами по части художественной: скупая и перепродавая разные редкости. Не далее как полчаса тому назад я сам был свидетелем, когда проигравшийся в карты какой-то полковник продал барону за гроши старинный изумрудный перстень. Это послужило поводом для разговоров в карточной, когда ушел от нас барон. Тут, брат, я почерпнул необходимые тебе сведения. Каково?

К разговаривающим друзьям подлетела на шелковых крыльях, как заморская сказочная птица, сверкающая Наташа:

– Милый Александр, прошу тебя… Скорей… Идалии Григорьевне дурно… она бледна, у нее кружится голова, она готова расплакаться… Прошу, отвези ее в нашей карете домой… проводи… Скорей… Простите, милый Петр Андреевич… Идалия уже одевается в прихожей…

Наташа взяла за руку мужа и потащила в прихожую. Нехотя Пушкин оделся, взял под руку Полетику.

– Карету Пушкина! – зычно прогремел в морозный воздух грудастый, с медалями, камердинер.

Поэт усадил Идалию в карету, бросив кучеру:

– Кавалергардские казармы.

Сначала ехали молча.

Лоб луны светил из-за крыши.

Пушкин злился и справедливо подозревал, что со стороны настойчивой Идалии это была просто обычная женская уловка.

– Мне лучше… – нежно произнесла Идалия, прижимаясь к спутнику.

– А мне хуже, – сердился кавалер.

– Александр Сергеевич, – не обращала внимания Идалия на раздраженное состояние поэта, – надо вас слишком любить, чтобы прощать вашу нелюбезность к светской даме. Я прощаю. Стараюсь забыть ваши колкости. Но вы несносны. За что вы дуетесь на меня? Перестаньте. Слышите. Ну посмотрите на меня… Ну скорей… Я люблю вас, люблю…

Возбужденная Идалия, плотно прижавшись, вдруг обняла его за шею и впилась в губы…

Пушкин отшвырнул Идалию в угол:

– Черт знает… вы с ума сошли… Поймите… Вы мне противны… Какое безумие…

Идалия зарыдала.

Пушкин тяжело дышал и смотрел в замерзшее лунными узорами окошко кареты.

Рыдая, Идалия рассчитывала на участие, но так как утешения не последовало, она до боли закусила губы. Сжалась в комок сухой гордости. Свернулась змеей мести. Сердце затаило непримиримую ненависть. В коварную хитрость облекла исход.

– Надеюсь, Александр Сергеевич, что этот эпизод останется между нами… Не правда ли? Я хочу поверить в ваше благородство. Наталья Николаевна ничего не должна знать… Тем более мы условились завтра с нею встретиться…

Пушкин был доволен таким неожиданным поворотом примирения и доверчиво согласился:

– Даю слово забыть этот случай. И прошу извинить мою грубость.

Карета остановилась.

– Охотно извиняю. Верю вашему слову. До свидания. Передайте вашей прелестной жене мой поцелуй.

Полетика, завернувшись в лисью шубу, выбежала из кареты, похрустывая каблучками.

Пушкин вернулся обратно.

Бал был в полном разгаре. Гремела музыка. Жарко слезилась гавань свечей в бронзовых канделябрах.

Блестящая пестрота дорогих туалетов, украшенных мерцающими бриллиантами, чопорно двигалась сплошной лавой избранных гостей, где в общем французско-немецком говоре не было слышно ни одного русского слова.

Расшитые золотом кафтаны лакеев, разносивших на больших серебряных подносах яства и шампанское, горели огнем несметного богатства графа, свеклосахарного властелина.

Пушкин пробрался в зал, где танцевали без устали.

Наташи там не оказалось.

Он нашел ее в одной из отдаленных комнат.

На золото-розовом парчовом диване Наташа сидела с царем, рассыпавшимся перед ней в армейских любезностях:

– Уверяю вас, божественная, что вам больше идет небесный цвет, вот именно этот…

Пушкин подошел к Наташе.

Царь вздрогнул:

– Ах!.. Это ты, Пушкин… Здравствуй.

Пушкин раскланялся:

– Простите, государь, я, кажется, помешал. Но я только что вернулся, исполнив поручение жены, и пришел ей об этом сказать.

Царь важно откинулся на спинку дивана и ждал благодарности за пожалование поэту звания камер-юнкера, нервно постукивая пальцами левой, откинутой на диван руки.

Пушкин же потому и подошел к царю, чтобы нарочно не сказать ему полагающейся благодарности, желая дать понять, насколько это ему неприятно.

Царь понял…

Пушкин это заметил и, довольный, удалился в карточную. Здесь он встретил играющих Жуковского и Вяземского.

Вяземскому шепнул на ухо:

– Видел сейчас царя. Конечно, не поблагодарил. И рад, что он это понял.

Барон Геккерен метал банк.

Пушкин стал против барона, уставившись на банкомета. Голландский посланник с опаской взглянул на страшные глаза поэта:

– Не желаете ли, господин Пушкин, метнуть против меня?

– Против вас, барон, я согласен всегда, но боюсь проиграть вам свой последний перстень, – саркастически улыбался поэт.

– Вы очень осторожны, господин Пушкин, – смутился посланник, насильно улыбаясь нелюбезному собеседнику.

– Я более разборчив, чем осторожен, – отрезал Пушкин, перейдя к столу Вяземского.

Барон зло сомкнул сухие губы кривого рта.

Пушкин, удовлетворенный разговором с бароном, сел за карты. Издали долетали вздохи оркестра.

В это время в углу одной из комнат собралась тесная приятельская компания. Шел тихий, с оглядкой, разговор.

– Я сам, господа, видел, как Пушкин, не спросив позволения, самым наглым образом вошел в комнату, где сидел государь.

– Черт знает! Как он смел войти!

– Идиот!

– И я сам видел, как император вздрогнул от неожиданного нахальства, даже чуть побледнел.

– Ах, какой ужас!

– Возмутительно!

– Невероятная невоспитанность!

– Его величество с презрением смотрел на него, а Пушкин раскланивался, извинялся и рассыпался в благодарностях за пожалование в камер-юнкеры.

Все расхохотались, закуривая сигары.

– Шут гороховый!

– Сорокалетний камер-юнкер?

– Воображаю этого дурака в мундире!

– Эта Наташенька доведет его до пажа!

– Совершенно верно, ваше сиятельство.

– А ему все хорошо, лишь бы принимал его высший свет.

– Да и принимают его ради красивой жены.

– О, конечно!

– Красивая жена – верная карьера!

– Тем более за ней изволит слегка ухаживать император…

– Государю необходимо, господа, немного развлечься, вздохнуть от великих дел.

– О, необходимо!

– Иначе невозможно.

– Господа, а знаете что: не дурно было бы поздравить нам Пушкина с пожалованием? Хе-хе.

Все замахали руками:

– А ну его к черту.

– Этот негодяй может писануть такую эпиграмму, что уши загорят от стыда.

– И так достаточно он напакостил своими эпиграммами.

– Дождется – будет время!

К группе подошел молодой князь Долгоруков:

– Господа, новость! Слыхали? В карточной?

– Говорите, князь, скорей.

– Вообразите. Голландский посланник барон Геккерен за маленьким столиком метал банк. Подошел Пушкин. Барон предложил метнуть против него, а Пушкин пустил колкость: что-де с голландским ростовщиком он не играет… Или что-то в этаком роде. Мне так говорили.

– Неужели?

– Безобразие! Пушкина нельзя приглашать в свет!

– Как он возмутительно ведет себя!

– Ужас! Что может подумать барон о России!

– Ну и что же барон Геккерен?

– Точно не знаю. Одни передают, что барон решил завтра послать ему вызов на дуэль, а другие – что барон заставил Пушкина взять слово обратно.

Вновь подошедший к группе генерал, слыхавший последние слова князя, заявил:

– Простите, ваше сиятельство, я сию минуту из карточной и видел сам, как барон подошел к Пушкину и объяснился, протянув ему руку. Сейчас они сидят за одним столом и мирно играют в карты.

Все разочарованно надули губы.

– Чем же, ваше превосходительство, вы можете объяснить такое поведение задетого барона?

– Странно…

– Очень просто, – улыбнулся генерал, – только тем и можно объяснить, что голландский посланник к числу храбрых людей не принадлежит… До Пушкина ему далеко. Но барон – хитрый дипломат, это надо иметь в виду…

– Барон предпочитает мстить из-за угла…

– Барон не заставит ждать долго. Не правда ли, ваше сиятельство?

– Ничуть не сомневаюсь.

– Кстати, у барона вполне достаточно единомышленников.

– Начиная с императора.