В сентябре Пушкин прибыл в Москву и узнал, что Наташа с семьей в Калужской губернии.

Он, как и в прошлую осень, поехал в Малинники к Алексею Вульфу. Здесь получил скорбное известие: его старая подруга, его нянюшка, его светлая любимица, его помощница Арина Родионовна умерла в Михайловском, умерла у окна, до последней минуты поглядывая на ворота, поджидая своего родного Сашеньку, неизвестно где скитающегося по сырой земле.

Подобно миновавшему времени отдаленной поры, так величественно-тихо ушла из жизни на вечный покой та верная хранительница, та согревающая душа Михайловского, та незабываемая Родионовна, чья безграничная преданность и неистощимые заботы, начиная с колыбели младенца Пушкина, совершили свое мудрое и славное дело: она отдала жизнь поэту. И теперь, будто почуяв ненужность свою, ушла в беспредельность полей родных, полей сжатых, осенних, законченных.

С упавшим сердцем, опечаленный, осиротелый поэт уехал в Петербург, где получил от Бенкендорфа строгий выговор за самовольное путешествие в действующую армию.

В Петербурге с Антоном Дельвигом Пушкин энергично взялся за подготовку издания «Литературной газеты» – критико-литературного журнала, о котором давно мечтал как о возможности борьбы с крайне недобросовестной, придирчивой, невежественной критикой, питавшей отборной дрянью мозги читателей.

1 января 1839 года вышел первый номер «Литературной газеты».

Но, несмотря на горячую журнальную деятельность, на Пушкина снова нахлынула волна отчаянного смятения: снова стало невыносимо тяжко оставаться в России, а главное, хотелось убежать, забыться, отвлечься от безответности мучительной любви, теперь еще более углубившейся.

Пушкин обратился к Бенкендорфу с просьбой позволить ему поехать во Францию, или Италию, или, по крайней мере, в Китай. Бенкендорф отказал наотрез.

Не получив удовлетворения и в литературной борьбе, Пушкин, преисполненный до последних краев сжигающей властью любви к Наташе, решился возобновить наступление. Приехавший к этому времени в Петербург Вяземский встретил друга радостью:

– Счастливая весть! Перед отъездом я случайно виделся с Наташей Гончаровой. Мы говорили о тебе. И она, узнав, что я еду в Петербург, вдруг оживилась и просила передать, что желает тебя видеть…

Пушкин, не задерживаясь, погнал в Москву. Мартовская, колокольчатая дорога легка и раскатиста. Полосатые верстовые столбы торопились приблизить поэта к заветной станции.

Когда в сумерках кибитка подлетела к дому Нащокина, Павел Воинович одевался на концерт и, увидев дорогого гостя, сияюще закричал:

– Настоящий друг всегда кстати! Пушкин, ура! Одевайся немедленно! Сейчас мы поедем на концерт, где, вероятно, будут Гончаровы.

Через полчаса друзья входили в концертный зал. Будто шелест взветренных листьев большой березы, разнесся по залу шелестящий шепот:

– Пушкин… Пушкин… Пушкин…

Глаза собравшихся устремились на поэта. И вдруг среди цветочного поля глаз Пушкин заметил любимые глаза Наташи и взволнованно поклонился встречальной улыбке.

Вышедшая на эстраду знаменитая итальянская певица объявила публике:

– Я не могу скрыть своего счастья петь перед гениальным поэтом Пушкиным.

Восторженный прибой рукоплесканий приветствовал гения и артистку. Обычно равнодушный к шумному приему, на этот раз Пушкин был исключительно рад, подумав: для Гончаровых это будет убедительным впечатлением…

Он не ошибся: на концерте собрался весь свет Москвы, и Гончаровы впервые увидели воочию Пушкина в сиянии широкой, невиданной славы, – это им льстило, а Наташа вдруг ясно почувствовала, что все происходящее вокруг Пушкина близко относится к ней, касается кровно, наполняюще. И гордо ей было сознавать, что этот невероятный Пушкин любит ее и ждет…

Впрочем, и сама она ждет… Ведь целый год прошел с той поры, когда он признался в любви своей и просил ее руки. Ведь целый этот год она по-своему тайно внутренне думала о нем и ждала… Ждала и думала за рукодельем: что же называется любовью? И как понять ее присутствие, как познать ее явственное ощущение?

Разве не достаточно того, что она ждет… что она так рада видеть его снова, да еще при таких торжественных обстоятельствах, когда даже знаменитая певица считает за счастье петь перед Пушкиным, когда все рукоплещут и смотрят на поэта…

Наташа подумала: «А что, если б я сейчас здесь была с ним рядом… как жена его… Ведь все бы смотрели и на меня… завидовали бы мне… разглядывали бы мое прелестное платье…»

И теперь Наташа решила:

– Буду его женой… буду…

Незаметно для Наташи кончилось первое отделение концерта. В антракте поэт подошел к Гончаровым, гулявшим в фойе. Пушкина с Гончаровыми обступил круг любопытных.

Наталья Ивановна встретила поэта громкой, необычайной любезностью:

– Ай, ай, Александр Сергеевич, вы в Москве, а к нам не показались. Завтра же извольте прибыть к обеду.

Пушкин сиял. Наташа нежно взглянула на поэта:

– Через Вяземского я послала вам желание…

– Я его немедленно исполнил, – поклонился торжествующий Пушкин, с трепетной силой почувствовавший аромат расцветающей удачи.

На следующий день Пушкин обедал у Гончаровых. С ярким увлечением блестящего мастера рассказывал о своем солнечном путешествии по Грузии, Армении и части Турции, о славной встрече с Раевским и братом Львом, которого полюбил, о приключениях доходной жизни, о новых своих работах, что сулят ему хорошие деньги.

Это последнее произвело особенно сильное впечатление на благонамеренную старуху Гончарову.

После обеда, когда Наташа села играть на фортепьяно, Наталья Ивановна позвала в свою комнату гостя и, со вздохами, жаловалась на свои домашние денежные затруднения:

– Александр Сергеевич, я вас считаю нашим семейным другом и потому решаюсь просить о маленькой помощи… Мне срочно необходимо платить долги… Денег у меня нет… Может быть, вы найдете возможным дать мне взаймы пять тысяч…

– Завтра же принесу, – обещал Пушкин.

В это время как раз приехал в Москву известный петербургский издатель-книгопродавец Смирдин, связанный издательскими делами с Пушкиным. У Смирдина поэт занял пять тысяч и отнес их Наталье Ивановне, понимая до конца всю ее платежную неспособность. Однако это давало ему возможность купить ее благочестивое расположение.

Так и вышло: с этого дня Пушкин беспрестанно бывал у Гончаровых, с возрастающим наслаждением упиваясь пьянящим присутствием любимой Наташи, чья пленительность окончательно его ослепляла.

Наташа гордо чувствовала свою безмерную власть и невольно сама загоралась еще неведомым, но пронизывающим огнем первых чувств.

Пушкин совершенно потерял закружившуюся голову. Шагая последними шагами к цели, он написал матери Наташи объяснительное письмо о важности серьезного шага.

И, наконец, шагнул решительно: повторенное предложение было принято.

Однако перед этим предусмотрительная мать заявила:

– У Наташеньки нет приданого, а без него отдавать дочь неприлично. Надо или еще подождать, или просить, Александр Сергеевич, вашей любезной помощи, чтобы сделать Наташеньке приданое, достойное светской барышни. Решайте, милый друг, – дело ваше.

Пушкин обещал дать денег. Расстроенная мать, со слезами, сняв икону, благословила невесту и жениха, ставших перед ней на колени:

– Благословит вас Господь Бог. Да пошлет вам царь небесный великие и богатые милости. Любите и уважайте друг друга. Господь не оставит вас.

Счастливый жених торжествовал несказанно, – он достиг сокровенной цели, и теперь жизнь ему казалась разлившимся океаном нескончаемого блаженства, безбрежных радостей, необъятных упоений.

Хотя, исстрадавшийся мореплаватель бурной жизни, – он предвидел, сознавал все громадные будущие волнения, даже бури, но, привыкший к суровой борьбе, тем шире ощущал он достигнутое счастье, доставшееся с такой нестерпимой трудностью.

Главное, он понимал, что восемнадцатилетняя Наташа еще слишком молода для ответной любви, еще слишком первоцветна для будней жизни; но теперь он стал еще более уверенным, что со временем, впереди, быть может, придет и расцветет в ней пышным весенним садом настоящая, полная, истинная, непредугаданная любовь, зажженная глубиной его любви, раскаленная пламенем его жарких, огненных чувств.

Весть о том, что Пушкин объявлен женихом Натали Гончаровой, быстро облетела всю Москву. Со всех концов посыпались поздравления друзей и знакомых.

Пушкин известил о своем намерении жениться родителей, с которыми примирился, и через Бенкендорфа просил царя снять с него поднадзорное положение, устрашающее мать невесты.

Скоро шеф жандармов передал царское поручение, объяснив Пушкину, что поэт доверен именно ему и находится под отеческим попечением самого императора, а не под надзором.

Жених весь ушел в гущу леса житейских забот по устройству семейного очага – столь желанного своего угла. На первом плане, разумеется, встали хлопоты о материальной стороне жизни. Прежде всего Пушкин занял у ростовщика еще пять тысяч рублей и тихонько вручил их будущей теще на приданое невесте, как было условлено.

Сразу же образовавшаяся затрудненность денежных дел временно отсрочила свадьбу. Озабоченный жених уехал в Петербург для деловых переговоров с отцом, Сергеем Львовичем. Перед отъездом Пушкин через Бенкендорфа просил царя развязать наконец ему руки разрешением на издание «Бориса Годунова», указывая на свои серьезные стеснительные денежные обстоятельства.

В Петербурге Дельвиг, Жуковский, Плетнев и Вяземский, который теперь снова устраивался на службу в Министерство финансов, и вся семья Пушкина радостно поздравляли жениха.

Отец выделил сыну небольшую долю родового нижегородского имения Болдина.

Пока жених был в Петербурге, в доме Гончаровых собирались богомольные кумушки к Наталье Ивановне и оплакивали бедную участь невесты, решившейся выйти за страшного человека – какого-то бедового сочинителя.

Но Наташа слишком была увлечена шитьем своего приданого, и ей далеко было до вздыхающих, каркающих старух. Зато Наталья Ивановна насупилась, слушая нашептывания причитающих кумушек:

– Ой, матушка, ох, сватьюшка, да и пошто ты, благочестивая, придумала благословить свою красавицу Наташеньку за лютого врага божьего государева, за человека преступного.

– Ой, Наталья Ивановна, да муж ли Наташеньке экой никчемный сочинитель? И не чиновный-то он, и не из роду знатного, вельможного, и небогатый-то. И, прямо сказать, прости господи, арестант какой-то, возмутитель, смутьян.

– Да, матушка, подумай-ко. Наташеньку любой граф, али князь, али богатый человек возьмет, а от этого сочинителя какой прок тебе, какая польза будет? Подумай, сватьюшка.

И Наталья Ивановна действительно сурово задумалась, зараскаивалась, замолилась.

Пригнал из Петербурга радостный Пушкин, как вольный августовский ветер, тепло и весело влетел к невесте, окруженной сестрами, подругами и швеями, утонувшими в пышной пене кружев и тонкого полотна.

Быстрым чутьем жених почуял недоброе в доме. Наталья Ивановна мрачной дождевой тучей бродила по комнатам, прячась от глаз сияющего жениха.

Пушкин сначала не обращал внимания на суровость будущей тещи, но через несколько таких дней спросил Наташу:

– Я не понимаю, чем может быть недовольна Наталья Ивановна?

Наташа покраснела:

– Я тоже не понимаю… Пойдите к ней, узнайте.

Пушкин вошел в комнату к Наталье Ивановне, встретившей его хмуро, с молитвенником:

– Вы видите – я молюсь? Не мешайте.

– Полагаю, – вскипел Пушкин, – что судьба вашей дочери должна быть интереснее молитв.

– Вы не имеете права, – огрызлась старуха, – так отзываться о священных молитвах.

– Но у вас, – любезно улыбнулся жених, – еще менее прав меня учить.

Пушкин повернулся и ушел домой. Наташа заплакала.

На следующий день Пушкин пришел расстроенный и молчаливый. Заплаканные глаза Наташи вывели его из терпения; он снова пошел объясняться к скрывшейся старухе:

– Наталья Ивановна, может быть, вы объясните мне мотивы вашего странного поведения? Согласитесь, что мне необходимо это знать? Чем заслужил я ваше недовольство? Чем?

Старуха начала хитрить:

– Мое недовольство вас не касается. Успокойтесь и успокойте вашу невесту. У меня свои неприятности… вообще…

– Могу ли помочь? – предложил Пушкин.

– Мне нужны деньги… – прямо заявила старуха, криво улыбаясь.

– Еще? От меня? – изумился поэт.

– Это дело вашей любезности… – отвернулась к столу Наталья Ивановна, нервными, трясущимися руками поправляя скатерть.

Пушкин озлобился:

– Ах вот как… Разве моей любезности было мало, когда я взял взаймы десять тысяч и отдал вам? Чтобы покрыть этот долг, я принужден заложить свою долю болдинского имения, выделенную мне отцом, в опекунском совете. Излишек мне необходим для устройства будущей семьи. Я живу на деньги от литературы, как вам известно. Мои средства ограниченны.

– Значит, Наташенька, – пожимала плечами заботливая мать, – обречена нуждаться?

– Нет, – твердо заявил поэт, – нуждаться она не будет… не должна…

– Вы не забывайте, – предупреждала мать, – что моя дочь воспитана для роскоши и довольства.

– Дурное воспитание! – отрезал жених.

– Это неучтивость и дерзость, – бросила старуха, – я сама ее воспитывала.

– Тем хуже для вас! – злился Пушкин.

– Уходите… – прошипела старуха.

– Я могу, если угодно, уйти совершенно! – швырнул Пушкин и быстро исчез.

Огорченный, убитый, потрясенный происшедшей неприятностью, он целую ночь бродил по темным улицам, решив, что уже потеряно едва мелькнувшее счастье.

Мир казался снова пустым и одиноким. Два дня он не являлся к Гончаровым, не хотел идти и на третий, в диком молчании избегая людей, но получил записку в крошечном розовом конверте, доставленном на квартиру Нащокина.

Прочитал: «А.С., вас нет. Я в слезах. Что же случилось? Приходите скорей. Ваша Н.».

Жених не выдержал и помчался к невесте. Ему хотелось явиться желанным утешителем. Теперь он готов был поверить в примирение со старухой Гончаровой и даже в ее раскаянье или извинение.

Но, когда он взялся за скобку двери дома Гончаровых, когда вздохнул горьким воздухом мещанской затхлости, ему стало противно близкое присутствие будущей тещи, и он решил держать себя с достойной гордостью самолюбивого человека и не терпеть далее никаких унижений.

Заплаканная Наташа встретила расстроенного жениха глазами, полными слез:

– Как же можно так?.. Не понимаю, право… Маменька ничего не говорит, сердится… Вы ушли, даже не попрощавшись со мной… и пропали… Это все ужасно для меня…

Наташа заплакала. Пушкин с болью острой досады схватился за сердце, как будто хотел разорвать его и показать пылающий огонь мучительной любви:

– Совершается какое-то безумие… Как же я был не прав, поверив только на одну минуту, что я создан для счастья, создан для того, чтобы любить вас…

– Что же случилось? – не понимала Наташа.

Пушкин тяжело замолчал, увидев всю безоблачную, нетронутую молодость невесты, далекую от житейской болотной трясины. Упрямая старуха Гончарова не только не пошла на примирение, но прошмыгнула в свою молельню и заперлась.

Пушкин решил, что наступил полный разрыв. С режущей тоской он глубоко посмотрел на Наташу, как бы навсегда прощаясь:

– Не стану скрывать, Наталья Николаевна… Я в безумной тревоге… Это страшно… Мне кажется, что ваша мать решилась расторгнуть нашу свадьбу…

Наташа испуганно вздрогнула:

– Нет, нет… Не говорите так…

Пушкин нервно вскочил:

– Прощайте… Вы совершенно свободны…

Сердце его смертельно сжалось в тисках безысходного, схватившего горя, слова потерялись в пропасти бездонной тоски.

Он рванул к последнему выходу, чтобы скрыться бесследно:

– Прощайте…

Но похолодевшая рука Наташи твердо остановила.

– Я не хочу верить вашим словам… не хочу…

И здесь впервые глаза Наташи смотрели в глаза беспредельно любящего так пленительно-властно, что Пушкин как бы очнулся от промчавшегося вихря безумия и со всей своей устремленностью понял, почувствовал, что никогда, никогда не уйти ему от этих любимых глаз…

И он, покоренный неожиданным порывом Наташи, мягко, тихо пожал ее руку:

– Не прощайте, а до свидания… Я уезжаю в Нижний, в Болдино, по неотложным делам… И увезу с собой вот эти, ваши, глаза моей любви… Всюду они будут светить мне во мраке одиночества… У меня нет уверенности, что мы когда-нибудь встретимся. Но зато я уверен и даю вам честное слово, что всей своей жизнью буду принадлежать вам… Я ваш всем существом… Не забывайте же этого… До свидания.

Пушкин поспешно ушел.

Наташа осталась в слезах, бросив вслед:

– Я буду ждать… Помните – буду ждать…

Встречая золотую проседь наступившего сентября, Пушкин ехал лесной долиной в Болдино. Он так утомительно устал от всего происшедшего, так мучительно исстрадался от постоянных тревог, так измаялся от неопределенности, что был растворенно рад приливающей осенней тишине.

Горячо ценивший деревенскую жизнь, он с большой прежней охотой решил забыться в литературной работе и заодно как-нибудь справиться со своим наследством в Болдине, хозяйственные дела которого нашел в расстроенном запустении. Пришлось энергично обратиться к этой необходимости…

Нахлынувшие дожди, совершенное одиночество, глухое уединение, деревенская тишь полной заброшенности, никем и ничем не нарушаемые мысли, неостывающий зной огненных чувств к Наташе – все это призвало его к труду, двинуло к творчеству. Изголодавшимся он ощутил себя и с жадностью приступил к работе.

Поэт хотел как бы наверстать потерянное время и даже забежать вперед, так он был насыщен густыми соками урожайного дарованья, так желалось ему развернуть, раздать накопившееся богатство своей гениальности.

Никогда еще он не трудился с таким упоительным самозабвением, как теперь, в Болдине. Самые разнообразнейшие затеи захватили его, как бурей взметенные стаи птиц, и понесли к берегам воплощения. Самодовольно улыбаясь, он сам удивлялся своей разлившейся плодотворности.

Поздно ложился спать, неустанно работая, и рано вставал, чтобы, слегка прогулявшись по утреннему инею, снова взяться за перо и бумагу. Иногда, торопливо захватив в карман карандаш и тетрадь, он садился верхом на коня и угонял куда-нибудь на любимый пригорок, под алые, малиновые листья октябрьских рябин. Здесь, пожевывая рябиновые кораллы, привязав коня под золотой снег осыпающихся листьев, ложился на осеннюю сухую траву и, закурив трубку, думал, писал.

Обнимающим облаком согревало непреодолимое желание вновь увидеть любимую невесту. Лучистый взгляд ее светил призывным счастьем; ее рука в прощальную минуту запомнилась пылающим прикосновением.

Он слышал далекие и близкие ее последние слова: «Я буду ждать» – и верил им.

Да, теперь он безраздумно верил, несмотря ни на что, предчувственно верил снова в достижение прерванной цели – разве иначе мог бы так проворно лететь на крыльях стремительной работы?

И разве он не готов броситься хоть сию минуту в Москву, к ней, к Наташе.

Всюду в России свирепствовала смертным мором холера, добравшаяся до Москвы. Всюду на дорогах учреждались карантины. Всюду в народе носились черные, страшные, ползучие слухи о чуме.

Поэт, испугавшись за жизнь любимой, решил прорваться в Москву, но ему это не удалось. Он писал невесте утешающие, любвеобильные письма, но почта ходила редко и неисправно.

3апертый, как в тюрьме, он ничего не знал о происходящем, сгорая в нетерпении двинуться, после двух месяцев сплошного труда, в Москву. И, наконец, вырвался только в конце ноября, когда эпидемия холеры затихла.

С открытой гордостью законченных больших литературных работ, взволнованно-радостный въехал он в Москву и сейчас же появился в доме Гончаровых. И прежде всего в первые часы восторженного свидания с сиявшей Наташей помирился с ее матерью, в душе махнув рукой на тещу как на неизбежное зло. И, раздобрившись, дал взаймы старухе еще одиннадцать тысяч из денег, полученных от заложенного имения.

Наташа в первый раз нежно прижалась к широкой трепетной груди жениха. Весь мир, казалось поэту, зарозовел очарованием.

Дни катились в ликующей беззаботности, в беспечном веселии последних часов холостой жизни. Пушкин устраивал с друзьями прощальные пирушки, навсегда расставаясь с вольностью и разгулом.

К предсвадебным радостям вышел в свет наконец, после долгих препятствий, «Борис Годунов» – на славу автора. Однако ликование омрачилось скорбной вестью о кончине в январе Антона Дельвига.

Смерть братски любимого Дельвига – черное предзнаменованье – удручающе подействовала на поэта, лишив его полноты праздника достигнутой цели. В ресторане «Яр» Пушкин с друзьями и литераторами справляли поминки по Дельвигу, и там же, накануне своей свадьбы, поэт устроил приятельский мальчишник, грустно бросив тост:

– Завтра я женюсь… Это – те же поминки… Прощайте, друзья-товарищи… Пушкин почти умер…

18 февраля 1831 г. в церкви Большого Вознесенья, хмурый, седой поп возложил тяжелые брачные венцы на головы божьих рабов Александра и Наталии.