Очарованный встречей с Наташей, Пушкин, приехав в Петербург, с юношеской радостью поведал об этом Дельвигу, Жуковскому, Плетневу и своей сестре Ольге Сергеевне.

Старые друзья, привыкшие к порывистым, быстрым, молниеносным увлечениям поэта, не придали никакого значения этому бывалому явлению. И Ольга Сергеевна, нежно любившая брата, не обратила внимания на обычную новость. Впрочем, и сам поэт не был сначала уверен в серьезном основании встревоженных новых чувств.

Поэт, казалось, успокоился и снова ввязался в гущу петербургской жизни, часто навещая литературные кружки и собрания у Карамзиной, часто заглядывая на балы и особенно в карточные комнаты, где метали крупный банк.

И, как всегда, все снова повторявшееся в своей праздной пустоте скоро надоело Пушкину. Опять заметался он в одиночестве своей трактирной обстановки. Наконец, как исход, придумал осуществить заветное желание – уехать в Париж, за границу, куда манила его свободная, независимая жизнь.

Поэт обратился к Бенкендорфу, рассчитывая на счастье – получить отпуск. Но острые когти царя и жандармерии крепко вцепились в слишком дорогую добычу и не только не отпустили поэта из своей западни, но еще более усилили за ним надзор.

Жизнь угнетала неопределенностью. Беспокойство синими, свинцовыми тучами опять собиралось, обволакивало туманные горизонты бытия. Надо было решительным движением изменить остро осознанную бездомность, бесприютность, безотрадность.

И вот вдруг – спасительный образ Наташи.

Наташа… посланная самим солнцем.

Театр… глаза счастья… головокруженье…

Встреча на балу.

Взгляд лани со скалы.

Безумие огненной крови. Поэма встречи – без слов, без мысли, без ожиданья. Наташа… Ведь это же лучезарный дар жизни!

И с новой нахлынувшей силой им овладело непреодолимое, трепетное воспоминание. Сразу стало теплее, легче. Смысл найден!..

Наташа должна быть женой; должна спасти от проклятого ужаса бездомности.

Размечтавшийся, он представлял себя счастливейшим в этом совершенном сочетании. У него будет свой кров, своя семья, свои светлые заботы, свой домашний уют и покой.

Разве не пришла золотая пора подумать об этом, чтобы кончить с мятежным одиночеством холостой, легкомысленной жизни? Разве не пора переступить через порог миновавшей молодости ради желанной полосы зрелого мужества. Пора! Пора!

Это исходное решение Пушкина крепко, прочно вошло в сознание и стало дыханием необходимости. Дыханием непреложности, первоисточником смысла: в лучах утренних небес новой жизни сиял призывающий, манящий образ Наташи. Она представлялась ему, усталому путнику, венчающейся целью – завершением вознагражденья.

Истинный гений, всю свою буйную, стихийную силу гигантского воображения он собрал для того, чтобы облачить скромное земное существо Наташи в неботканые одежды желаний, сшитые из семицветных радуг надежд.

И главное, он понимал прекрасно, что в этом его головокружительном опьянении живет трезвая, здоровая, решительная мысль: вместе с определившимся, обновленным, обещающим семейное счастье будущим поручить наконец покой для творческого труда.

А покой так нестерпимо необходим.

Но она? Она… Кто такая – она, эта Наташа Гончарова?

Ах, не все ли равно, думал поэт, желая верить только своим великолепным намереньям, не все ли равно, кто она такая? И даст ли она счастье желанного покоя? Принесет ли ответ на любовь и дружбу? Все равно…

Разве ее розовая юность, похожая на предутреннюю зарю, не обещает восходящего солнца? Разве ее юность не дает права верно рассчитывать на расцвет впереди?

Стоит ли задумываться!.. Ведь если даже не верен расчет – если в ответ на огонь любви повеет вначале холодом равнодушия любимой, – разве не победит огонь?

На весах рассудка и чувств Пушкин мудро взвесил все солнечные и теневые стороны будущего, и это, как должное, окончательно утвердило его решение. Да! С этой минуты Наташа Гончарова стала для него сокровенным смыслом и целью.

Теперь суеверно боялся он кому-нибудь из друзей или родных открыть свое решение жениться именно на Наташе Гончаровой, в океанской глубине своих чувств затаив ее образ.

Отныне Пушкин упорно зашагал по пути приближения к своей заветной цели. Он отправился в Москву. Остановился теперь у Вяземского, которому единственному поведал свою сердечную тайну, свою окончательную бесповоротность.

На дружеском совете приятели пришли к верной дипломатической мысли, что прежде всего необходимо было найти среди своих знакомых таких, которые знали бы семью Гончаровых и, главное, пользовались бы у матери Наташи большим расположением и уважением.

Но в первые же дни Пушкину стало известно, что семьи Гончаровых в Москве нет, что все они на лето до зимы уехали в Калужскую губернию, к себе на Полотняный Завод.

Поэт опечалился:

– Счастья нет у меня, нет…

На беду, пришла большая неприятность. Кое-как отделавшись от грозившей судебной расправы по делу штабс-капитана Алексеева, распространявшего отрывок из стихотворения «Андрей Шенье» (казненного знаменитого поэта французской революции), озаглавленный кем-то «На 14-е декабря», теперь Пушкину пришлось держать ответ перед особой следственной комиссией за известную богохульную поэму «Гавриилиада», очевидно, как за непрошеное разоблачение божественной семейной тайны, более чем порочного зачатия Девы Марии. Заступничество друзей и широкая слава поэта едва выручили безбожного автора, отрекшегося от авторства. Спасшийся поэт на радостях, к тому же почуяв любимую пору осени и скорый приезд Гончаровых, написал в несколько дней громадную «Полтаву» и, кончив, сейчас же выехал в Малинники – тверское имение Алексея Вульфа, где в это время находилась семья Осиповых.

Близкая сердцу деревенская жизнь осенью, да еще с приятельской семьей из Тригорского, вдохновляла поэта взяться горячо за работу над продолжением «Евгения Онегина». Коралловые рябины, напоминавшие Михайловское, помогали.

Здесь, в Малинниках, усердно, окрыленно работая в уединении, поэт вдохновлялся не только осенней природой, но, главным образом, своей сокровенной тайной, что, как пышный цветущий сад, развернулась в широкой груди его благоухающих надежд…

Мысли о Наташе Гончаровой струились животворящими лучами ее пленительных глаз. В минуты, когда внезапно налетала счастливым ветром уверенность в успехе решения, Пушкин загорался детским весельем, и никто не мог понять этого редкого прилива.

В декабре он приехал в Москву, к Вяземскому, и сразу же спросил:

– Гончаровы приехали?

– Да, да, – радовался за друга верный друг, – Гончаровы здесь. И самое приятное то, что наш приятель Толстой, по прозвищу Американец, оказался большим приятелем Натальи Ивановны Гончаровой, особы, по его словам, крайне неприятной, которая строго воспитывает дочерей, любит молиться Богу и бьет своих крепостных.

Пушкин задумался.

– Трудная история… Там, где строго держат дочерей, любят Бога и бьют крепостных, не любят Пушкина и, наверно, говорят обо мне, как о беглом каторжнике. Впрочем, много зависит от Толстого-Американца, от его тонкого чертовского сватовства.

Скоро приятели придумали. Во-первых, через Толстого-Американца добиться разрешения у мамаши Гончаровой на посещение их дома. Во-вторых, ни в коем случае сразу не свататься. В-третьих, поручить Толстому-Американцу разузнать точно, о каких именно важных грехах молодости поэта известно у Гончаровых. В-четвертых, поручить Толстому-Американцу, основываясь на мамашиных сведениях о грехах Пушкина, сделать убедительные дружеские возражения Наталье Ивановне в целях поддержания высокой репутации поэта.

Толстой-Американец, не замедливший появиться, с радостью взялся за дело подготовки к сватовству Пушкина. Через несколько дней, побывав у Гончаровых в качестве старинного их друга, Толстой-Американец повез Пушкина в дом Наташи.

С невероятным волнением поэт входил в дом Гончаровых, где пахло мертвечиной чуждой среды и ладаном мещанских обывателей, но где, как юная монахиня в монастыре, скрывалась от грешных глаз черноокая красавица Наташа.

Чопорная Наталья Ивановна, еще раз представив поэта своим дочерям, наставительно сказала:

– Я очень рада, Александр Сергеевич, вас видеть у себя, тем более что Федор Иванович, наш друг, рекомендовал вас как вполне нравственно исправившегося светского человека. Признаться, я была, как многие из нашего круга, дурного о вас мнения, но теперь, надеюсь, мы будем друзьями. Я прошу вас с Федором Ивановичем заглядывать к нам почаще, – моим девицам будет развлеченье и кое-что они узнают от вас о французской литературе.

– Благодарю вас, Наталья Ивановна, за доверие, – скромно раскланивался Пушкин, чувствуя напряженную неловкость.

Поэта охватила тоска, он стал застенчив и молчалив. Наташа села за фортепьяно. Музыка освободила поэта от первой неловкости; теперь он увидел, что Наташа стала почти взрослой, еще прекраснее, еще величественнее. И тем недостижимее казалось его намерение.

Короткие и смущенные взгляды Наташи веяли прохладой равнодушия; в них даже не было порывов того женского любопытства, которое свойственно девицам ее переломного возраста. Однако, как он заметил, не было и того неприязненного света в ее глазах, что посылается во взглядах как отрицание или отказ.

Пушкин ушел от Гончаровых туманным, пообещав, впрочем, через два дня прийти с Толстым снова. У Нащокина, куда направился поэт, он сел на свой привычный диван, закурил трубку и после долгого молчания рассказал другу о своем визите к Гончаровым, о своей тайне:

– Кровь горит, когда о Наташе думаю… Да только страшусь, а вдруг ничего не выйдет… Тоска…

Нащокин утешал:

– Выйдет. Не унывай! Я тоже принимаю на всякий случай меры, – хочешь мы пошлем в гости к старухе Гончаровой жену нашего археолога Малиновскую, – она там бывает запросто, как и Федор Толстой. Малиновская хорошая баба и с толком наговорит в твою пользу.

Пушкин обрадовался:

– Это прекрасно! Баба бабе поверит больше. Я сам прежде поговорю с Малиновской…

Через два дня поэт снова побывал у Гончаровых и опять ушел в тумане застенчивости и молчания: ему не верилось в возможность успеха, а чувства к Наташе крепли с возрастающей ясностью.

В свое третье посещение Пушкин неожиданно для себя, а может быть, ради испытания впечатления Наташи, при прощании с ней сказал, грустно глядя в заманчивую даль ее безоблачных глаз:

– Я уезжаю в Петербург. Прошу не забывать меня, Наталья Николаевна…

– Забыть? Возможно ли?.. – вдруг ответила Наташа, опустив глаза и густо покраснев, как опускается заходящее солнце.

Пушкин укатил в Петербург, где приступил к печатанью «Полтавы», сгораемый желанием добиться разрешения на напечатанье любимого произведения «Борис Годунов». Но все это было не то…

Жгучее томление одиночества беспокойно росло. Хотелось найти, обрести свой угол жизни и вздохнуть, наконец, по-человечески. У костра счастья хотелось согреть замученную в мятежностях душу.

А счастье не приходило. Все совершающееся вокруг, отмеченное каторжным клеймом времени, было ненавистно и несносно, угнетало нравственное состояние. Горячая жажда размаха личной деятельности утолялась безграничным унижением. Поэт снова скрежетал в черной тоске. Теперь, как никогда, он был недоволен собой: ему казалось, что он стал малодушным и потерял уверенность в своих жизненных замыслах.

Он упрекал себя за безалаберность и случайность своих поступков и действий; он нападал сам на себя за то, что, приняв решение и приблизившись к цели, он напрасно, зря, глупо покинул Москву, а эти два петербургских месяца окончательно убедили его в этой напрасности: ведь единственным утешением за это время была мысль о Наташе и призывающим сиянием горели ее последние при прощании слова: «Забыть? Возможно ли?..»

– В Москву! – решил Пушкин.

И снова зазвенели валдайские колокольчики по предвесенней укатанной дороге. А пока поэт гнал к желанному берегу, у Гончаровых в гостях сидел их старый знакомый князь Долгоруков, тайно служивший агентом Третьего отделения, и по секрету шептал Наталье Ивановне:

– Оберегайтесь, милая… Пушкин под надзором полиции… Опасная, вредная личность. Ни Бога, ни царя не признает… Сочиняет мерзкие эпиграммы на высшее начальство, на правительство, на священных, духовных лиц… Низкой нравственности человек…

Наталья Ивановна наливалась яростью. Но после ухода услужливого князя пришла Малиновская, жена археолога, и, узнав о посещении князя Долгорукова, предупредительно заохала:

– Ох, голубушка, ох, душенька Наталья Ивановна, да разве можно пускать к себе в дом этого князя Долгорукова! Срам! Ведь он, подлец, детский приют обокрал. Двух девочек опозорил. Сегодня вся Москва говорит. А вы тут сидите и, ничего не зная, принимаете таких преступников. Беда, что подумать могут о вас.

– Да когда же, душенька, это произошло? – побледнела от ужаса старуха Гончарова.

– Только что открыли, – сообщила Малиновская, – муженек мой все это сказывал. Зачем же он, окаянный, был у вас?

– Денег взаймы просил. А какие у нас теперь деньги, – вздыхала Наталья Ивановна, – когда мы сами разорены. Приданого дочерям – и того нет. Беда.

– Возьмут дочерей и без приданого, – успокаивала Малиновская, поглядывая на Наташу, сидевшую в другой комнате за бисерным вышиванием.

– Нет, матушка, – горевала Наталья Ивановна, – таких рыцарей-женихов нет ныне, чтобы взять невесту без приданого. Да и не полагается по обычаю.

– Ну как нет, – сватала Малиновская, – есть, голубушка, есть, родимая. Есть такие женихи, да такие золотые рыцари, да такие знатные…

– Поди, про Пушкина опять, – догадывалась старуха, – про него речь идет?

– Да про кого же больше, – сияла Малиновская, – про кого же больше и говорить. Слава о нем реченькой серебряной разливается… Вся Россия знает о Пушкине…

Наташа, замедлив шитье, зорко слушала.

– А я боюсь этого Пушкина, – мысленно крестилась старуха, – прямо как нечистой силы боюсь. Страшные грехи говорят о нем.

– На то, голубушка, и слава человеческая, – объясняла сваха, – чтобы злое и доброе, худое и хорошее на одну головушку разом сыпать. Кому что вздумается. Злые сыплют злое, а добрые золотое. В этом и слава состоит. Я вот, сами знаете, сколько больших благородных людей встречаю, и все они не иначе как с великой любовью и отменным уважением говорят об Александре Сергеевиче. И приезда его ждут, будто светлого праздника.

– А когда он приедет? – вдруг спросила Наташа.

– Да если бы знал он, – радовалась ее вопросу Малиновская, – что Наташенька это спрашивает, примчался бы он на перекладных в один момент.

– Прилично ли девице, – ворчала мать на дочь, – об этом спрашивать. Молчи да шей себе. Не суйся в чужие разговоры. Собирайся лучше к вечерне. Пора. Звонят.

Малиновская ушла, довольная началом…

Пригнавший в Москву Пушкин, на другой же день, побывав с Нащокиным у Малиновской и у Толстого-Американца, посоветовавшись с Соболевским и Вяземским, отправился к Гончаровым. На счастье петербургского гостя, случилось так, что дома оказались только две девицы – Наташа и Александра, которые искренно его встретили:

– Ах, наконец-то!

Впервые торжествующе заметил поэт, что Наташа без матери оказалась совсем иной: ее приветливое обаяние напомнило Пушкину тихое крымское море в час восхода, и ему стало бирюзово легко. Повеяло дыханием безбрежного счастья.

Александра, очевидно, желавшая подчеркнуть свою симпатию гостю, села за фортепьяно, кинув сестре:

– А ты бы, Наташа, показала свое бисерное искусство Александру Сергеевичу.

Пушкин понял намек и последовал за Наташей. Под фортепьянные звуки, разглядывая шитье, поэт торопливо предложил:

– Наталья Николаевна, какое было бы для меня безмерное счастье поговорить с вами наедине. Я прошу позволения встретить вас где-либо вне дома… Возможно ли это?

– В воскресенье, – смущенно ответила Наташа, – мы пойдем на объявленный концерт… Я буду рада там увидеть вас…

В этот момент раздался звонок. Пришла Наталья Ивановна, и водворилась знакомая жесткая общая неловкость фальшиво придуманных разговоров о погоде, о войне России с Турцией, о модах света.

Как неизбалованный ребенок ждет большого обещанного подарка, весь поглощенный ожиданием, так Пушкин ждал первого свидания с Наташей. Все же это был желанный шаг с ответной стороны, достаточный для того, чтобы поверить влюбленному поэту в близость сокровенной цели.

Однако на этом воскресном концерте пришло легкое разочарование: Наташа все время была с матерью и сестрами, вероятно, по скромности и юности, считая эту встречу вне дома в условленном месте довольно романической.

Пушкин решил действовать иначе: он стал искать свидания на улице, стал следить за выходом Наташи из дому, продолжая бывать у Гончаровых обычным порядком.

Однажды Наташа с Александрой шли по Тверской и свернули на бульвар, к дому. Пушкин, следивший за сестрами, подошел к ним на бульваре. Догадливая Александра отошла в сторону к играющим ребятишкам. Наташа, обрамленная весенним солнцем, опустила смущенную голову.

Пушкин робко начал:

– Простите, Наталья Николаевна, что я всюду преследую вас своим нетерпением…

– Мне только приятно это… – уверенно ответила Наташа, вскинув гордо голову, смотря вперед.

Окрыленный твердыми словами, поэт распахнул по-весеннему окно своей тайны:

– В таком случае, как человек прямой и честный, я буду откровенным… С первой же встречи я полюбил вас… У меня голова закружилась. Все мои лучшие чувства, мысли и надежды были отданы вашему образу небесного существа… Безмерно я люблю вас… И вот решаюсь просить руки вашей… Хотя заранее знаю, что вы ко мне равнодушны… Вы – север, я – юг…

Наташа, замедлив шаги, снова склонив голову, шла молча, без удивления и протеста, как будто принимала должное и ожидаемое. Напряженное молчание длилось в переливах взаимного волнения.

– Простите признанию… – тихо произнес Пушкин, желая вызвать ответ.

Наташа, вся залитая солнечным концом апреля, спокойно сказала:

– Простите и вы, но без совета с маменькой я ничего решить не могу…

– Ах да, да, разумеется, – повеселел Пушкин, – значит, вы лично мне не отказываете в согласии?

– Нет, не отказываю, – улыбнулась Наташа, – но, право, все зависит от маменьки…

Как порыв внезапного ветра, налетела на поэта охватившая близость счастья. Едва успев оставить Наташе свою бурную благодарность, он побежал, вскочил в экипаж лихача и помчал к Толстому-Американцу, чтобы поручить ему переговорить решительно с матерью Наташи.

Сам же забился в угол к Нащокину и два дня мучительно ждал ответа, сгорая от нетерпенья.

Вечером первого мая прибыл к нему опечаленный Толстой:

– Не огорчайся, друг мой, выслушай…

Пушкин в отчаянии обхватил голову бледными руками и припал:

– Мне нет счастья…

Толстой утешал:

– Погоди унывать… Выслушай до конца… Прямого отказа тебе нет. Наталья Ивановна просила передать, что ее дочери только семнадцать лет, что Наташа слишком молода и не приготовлена к самостоятельной семейной жизни, что надо подождать, не торопиться, подсмотреть, подумать…

Толстой ушел, оставив удрученного приятеля в состоянии впавшего в пропасть безысходной тоски. Как день сменяется ночью, так недавняя близость счастья сменилась теперь жуткой чернотой отчаяния поэта. Извиваясь змеей, подкрадывалась, подползала мысль о смерти, о ненужности жизни, о нелепости стремлений, о глупости всего происходящего.

Но куда же кинуться, куда броситься из угнетающего плена несчастных сцеплений личной судьбы, когда вся сумма условий общей жизни скована кольцом безнадежности, беспросветности.

И вот в буйной, воинственной голове африканских потомков, как молния, возникает мысль: немедленно броситься в огонь войны с Турцией, где, кстати, в действующей против турок армии он найдет своего старинного друга Николая Раевского и родного брата Льва, где найдет многих знакомых, сражающихся на фронте, с которыми он сумеет разделить общую долю военного риска.

Не подумав спросить разрешения у Бенкендорфа, Пушкин, гонимый неудачей сватовства, в ту же ночь отправился в далекий путь на Кавказ, в Армению.

И завертелись колеса несущейся брички по расейским далевым дорогам, разгоняя весеннюю первую пыль, наматывая грязь и бесконечное пространство под малиновый звон колокольчиков. Знакомой чередой замелькали почтовые станции, деревни, села, города.

Дни тянулись медленной сменой мест, пока, наконец, нетерпеливые глаза поэта увидели снежные вершины кавказских гор, нагроможденных в густое стадо исполинских каменных громад.

Дальше – Дарьяльское ущелье; взмыленный, как быстрый конь, Терек; седая голова Казбека, закутанная в башлык облаков; нависшие скалы, пропасти; будто молоком льющаяся пенная Арагва; вдруг – изумрудные ковры долин Грузии; бег резвой Куры; сам ослепительный красавец – Тифлис. Вся эта изумляющая панорама и близость цели увлекли угрюмого путешественника к ощущениям бодрящей новизны.

Гостеприимность солнечного Тифлиса, серные бани, пестрый майдан, грузинские нравы, обычаи, восточная музыка, песни, вино кахетинское, орлиная парящая лезгинка, веселая, круговая оживленность, яркая оригинальность многолюдного города – все эти очарования задержали Пушкина в Тифлисе почти две недели.

Теперь неугомонный поэт направил свой путь в Армению и по дороге к Карсу неожиданно встретил арбу с телом убитого в Тегеране Грибоедова, препровождаемого на погребение в Тифлис.

Миновав Карс, в средине июня поэт очутился наконец в русском лагере, расположенном на берегу Карсачая.

Николай Раевский и Лев Пушкин, давно разлученные с поэтом, бурной радостью встретили дорогого воина, примчавшегося на поле битвы с вершин московских разочарований.

– Эк куда тебя угораздило, сумасшедший, – трепал в объятиях друга Раевский, – или впрямь собрался показать нам пример африканской храбрости, буйная голова!

– А на то он и брат мой, – ликовал весь запыленный Лев Пушкин, – чтобы поддержать воинственный дух в армии.

– Вот увидите! – обещал поэт.

В тот же день армия двинулась вперед, к переходу через Саган-Лу, к Эрзеруму. Пушкин был представлен главнокомандующему Паскевичу.

Лагерная боевая обстановка, запах пороха, близость опасности, вид пленных турок, кровь, дикие горы Саган-Лу преобразили поэта, далекого от военного искусства, в безотчетного храбреца.

На другой же день после прибытия, услыхав начавшуюся перестрелку, Пушкин, к удивлению и неожиданности окружающих, вскочив на свою лошадь, вихрем помчался в боевой огонь передовой цепи казаков.

Отважного поэта едва выручили из беды.

Но Пушкин рвался, рыскал, искал опасности, нарочно кидался в объятия смерти, бешено играя под свистящими пулями опостылевшей жизнью. С жаром участвуя в боевых горячих столкновениях, всюду на аванпостах проявлял необузданную удаль зарвавшегося воина, разделяя со всеми общие походные лишения и труды.

На глазах Пушкина русская армия взяла сильную турецкую крепость Эрзерум, которая явилась крайним пунктом боевой поездки поэта.

Бенкендорф, узнав о самовольном отъезде Пушкина в действующую армию, послал сейчас же туда главнокомандующему Паскевичу срочную депешу о строгом всюду полицейском надзоре за Пушкиным.

Весть о пребывании поэта в армии разнеслась по всему лагерю, где в качестве рядовых находились участники 14 декабря. Пушкин, в свою очередь, узнав об этом, часто стал встречаться с бывшими мятежниками, обсуждая политические дела России.

Шпионы следили за каждым шагом Пушкина и доносили Паскевичу. Напуганный главнокомандующий вызвал слишком храброго воина-поэта и с надежным конвоем выпроводил его из своих военных пределов в Тифлис.

Насыщенный сильными впечатлениями, встряхнувшийся Пушкин пустился в обратный путь бодрым и освежившимся настолько, что снова поверил в свою заветную цель: сияющий образ любимой Наташи, как призывающий маяк, звал к берегам, непреодолимо звал…

Здесь, в стране величайших гор с оснеженными вершинами, где облака, как сказочные корабли, приплывают из небесного океана и останавливаются у пристаней скалистых хребтов; здесь, в стране гигантских громад и глубин, исчерченных полетами орлов, поэт понял, насколько громадна и глубока его любовь к Наташе, в которой, единственной, он видел очаг личного счастья, тепла и света.

И разве она отказала ему в надежде? Разве не ее слова «нет, не отказываю»… Неужели холод равнодушия в состоянии родить это животворящее тепло слов любимой?..

Об этом думал поэт, медленно продвигаясь к Москве, подолгу всюду задерживаясь, усердно работая, как бы нарочно выжидая достаточный срок, чтобы с новой упорной силой взяться за осуществление своего сокровенного замысла.