Когда лорд Ульрик отказался от жены, леди Элвы, оттого что в течение двух лет она рожала только мертвых младенцев, далеко не донашивая их до срока, в долине много шептались как об обитателях крепости, так и о тех, кто жил на этой земле. Правда, шептались большей частью из-под руки, поглядывая, не случится ли рядом доносчиков, одобряющих поступок лорда. Все понимали, что Ульмсдейлу нужен наследник. Долина, где некому по праву крови занять верхнее место в замке, будет растерзана междоусобицами, и очень может быть, что народу придется жить под знаменем захватившего владения чужого рода. Знакомое зло и знакомые опасности казались всем лучше такого будущего.

Не то чтобы Ульрик был так уж зол и опасен для своего народа. Нрав его испортился от несчастий, в которых сам он винил судьбу, а другие, вполголоса, – проклятие его рода. Со времени его отца Ульма, дерзко разграбившего сокровищницу Пустыни, в его роду не рождались живые дети – сам-то лорд Ульрик был зачат до того грабежа. Древние, хоть и считаются покинувшими наши края, сурово карают воров.

Первая жена лорда умерла в родах – это, впрочем, считалось обычным делом. Всё же и тогда пошли шепотки, что к ней не пригласили служительниц Гунноры, хотя все знали, что в женских бедах всегда поможет Мать Плодородия.

Мой господин не выдержал даже года траура, как стал снова присматривать супругу, и в тот раз выбор его пал на мою любимую госпожу. Я гордилась тем, что она приблизила к себе меня – отчасти разделявшую то проклятие и жившую в замке лишь из милости, потому что отец мой командовал отрядом в злосчастном походе лорда Ульма в Пустыню, чем по греховной глупости навлек несчастье и на свой род. Оттого я и родилась со звериной печатью на лице – верхняя губа у меня была раздвоена, как у зайца. Я еще не осознала своего уродства, а видела уже, что люди отворачиваются от меня с отвращением.

Одна госпожа Элва никогда не брезговала мною. Она говорила со мной по-доброму, хвалила мое искусство швеи и умение, не дернув, расчесать ее длинные волосы. Длинные и красивые – таких светлых я ни у кого не видела, – они блестели золотом и сами собой вились, если я распускала приличествующий замужней даме узел. Теперь эти волосы скрываются под темной вуалью, но она не ропщет.

Ведь когда лорд тонким, не своим голосом, глядя куда угодно, только не на нее, произнес слова отпущения, она без жалоб удалилась в аббатство Норстед и приняла там малые обеты – для тех, кто пришел из мира, побывав замужем. Хотя до нее такие обеты принимали лишь вдовы, искавшие безопасного пристанища вдали от мира.

Я умоляла ее взять меня с собой и вот тогда впервые узнала, что, хотя в госпоже текла чистая кровь долин, она обладала Предвидением или частицей этого Дара. Потому что тем же взглядом, каким смотрела, когда лорд Ульрик изгонял ее из своего дома, она теперь взглянула мне за плечо, как если бы видела за ним не каменную стену, а живое существо.

– Илас, в скором времени появится тот, кто будет тебя заботить – и не тебя одну. Останься здесь и жди этого часа, когда от твоего выбора будет зависеть многое, и многое он изменит для людей.

С этими словами она сняла с шеи старинную цепочку, которую носила под одеждой, так что никто, кроме меня, о ней и не знал. Подвеска на ней стерлась от времени и прикосновений, но все же в ней нельзя было не узнать амулет Великой госпожи Гунноры – той, что улыбается женщинам. И госпожа Элва надела эту подвеску мне на шею и накрыла моей рукой, прижав так, что я ощутила ее тяжесть сквозь платье и сорочку, и при этом добавила:

– Вот что будет твоим щитом, милая, когда придет этот час. Почаще думай о той, кому принадлежит этот знак; и когда в долину прокрадется Зло, зови ее!

Так она ушла от нас, канула за стены аббатства и не имела больше связи с миром. Горькой, очень горькой для меня была эта разлука – я снова стала отверженной. Но думается мне, что лорду случалось пожалеть о своем решении – хоть им и руководила прямая нужда в наследнике, – потому что он щедро выделил мне верхнюю комнату в главной башне и запретил превращать меня в мишень для грязных шуток и насмешек. Искусство в обращении с иглой меня не покинуло, так что я честно отрабатывала свой хлеб – шила одежду и расшивала занавеси для замка.

Мой господин недолго проходил холостяком. Правда, в этот раз ему пришлось искать жену далеко, потому что сплетни о проклятии уже вышли за пределы нашей долины. Новую невесту, леди Тефану, он привез к нам с севера.

Люди говорили – вернее сказать, женщины шептались, – что не ей чураться проклятия, потому что она сама из непростого рода, имевшего дела с оставшимися в Пустыне Древними, так что и в ее жилах текла чужая кровь.

Насколько моя любимая госпожа была светловолосой, настолько эта – темной и такой бледной, словно не солнце, а луна дала краску ее коже. Ростом она была мала, движениями быстра, но изящна и много смеялась, хотя я никогда не замечала улыбки в ее темно-серых глазах.

Я больше не прислуживала в господских покоях, но все же она разыскала меня и вручила отрезы тонких тканей, подаренных лордом к свадьбе, вместе с искусными собственноручными рисунками, пояснявшими, что она хочет из них сшить. Мерку снимала с нее своя служанка, – видно, моими прикосновениями она брезговала. Мне и самой не хотелось ее касаться, потому что вокруг нее мне все мерещился полупрозрачный серый туман. А еще я с самого начала заметила, что, стоит ей оказаться рядом, амулет моей доброй госпожи наливается холодом, словно о чем-то предостерегая.

Служанку она привезла с собой с севера. Эта крепкая угрюмая женщина была много старше хозяйки. Говорили, что она вынянчила госпожу и с малых лет ее опекала. Звали ее Мауг, и она ни с кем в замке не завела дружбы, зато держалась как высокородная, так что люди ее слушались. Ей стоило только взглянуть, и каждый спешил исполнить ее желание, лишь бы скрыться с глаз.

Впрочем, если она и обладала каким Даром, то на мне его не испытывала. Но, имея дела с ее госпожой, я все время ловила на себе пристальный взгляд Мауг, каким телохранитель смотрит на дерзкого встречного.

Леди Тефана, пробыв невестой не более месяца, выехала из Ульмсдейла, объяснив, что ей надо посовещаться с жившей у Святилища Гунноры Мудрой: как лучше исполнить свой долг согласно желаниям лорда. Она уже выносила одного ребенка, но с собой его не привезла, оставила в замке своего рода. Так что все говорило, что Гуннора и так к ней благосклонна и лорд удачно выбрал плодовитую жену. А все же, когда они с Мауг и двумя стражниками выезжали из ворот, я следила за ними в окно своей башни и заметила, что леди не свернула на тропу, ведущую к Святилищу Гунноры, а проехала дальше. Меня взяло любопытство, и я сменила домашнее платье на короткую накидку, обулась в крепкие горные сапоги. Прихватив заплечный мешок с едой на два дня, я в сумерках выскользнула из замка и двинулась той же дорогой.

Зачем мне понадобилось следить за новой хозяйкой, я сама не понимала, но что-то грызло меня, как голод, и устоять было невозможно.

Дело было в середине лета, как раз народилась новая луна, так что я ничего не опасалась, но на всякий случай взяла крепкий рябиновый посох, провела по всей его длине своим амулетом и натерла листьями, отгоняющими дурной глаз. Никаких заговоров я не знала, но всем сердцем и мыслями обратилась к Гунноре, положившись на то, что она, Великая, сама поймет, что я дурного не хочу, а просто должна кое-что разузнать.

Тропинка была извилистой – ее не мужчины прокладывали и прорубали, а вытоптали ноги женщин, искавших покровительства Госпожи. Я не раз по ней хаживала, с тех пор как поклялась служить леди Элве, – просила у Гунноры исполнить сердечные желания моей госпожи. И сейчас, пусть и в полутьме, я доверилась ногам, знавшим здесь каждую колдобину.

Святилище, к которому я направлялась, строили не люди Ульмсдейла. Как и многое другое в долинах, камни его стен клали те, кто был там раньше, и они же насадили у дверей благоуханные травы, чей запах на время приносил свет в самую угрюмую душу. Но когда в эти земли пришел наш народ, женщин потянуло к этому месту, и за одно поколение наших жизней вся долина признала обитавшую в нем Силу.

Я вышла к склону холма, на котором стояло Святилище, но не увидела там ни привязанных лошадей, ни следа стражников. Без слов было ясно, что леди Тефана сюда не добралась.

Я все же подошла к двери и приложила ладонь к гладко вытертому бесчисленными прикосновениями древнему дереву. Чисто зазвонил колокольчик, и дверь отворилась, хотя за ней никого не было. Но внутри меня, как всегда, встретил мягкий золотистый свет, и повеявший в лицо ветер донес запахи урожайной поры.

Войдя в первую комнату, я опустила на пол посох и мешок с припасами. Потом – на такое я решалась, только когда тяжело было на сердце, – я достала амулет и протянула его перед собой, чтобы во мне признали молящую о совете дочь, и так вошла во внутреннее Святилище, где по сторонам золотого камня башнями поднимались столбы света. Посредине камня в выемке стояла вода – ровно пригоршней зачерпнуть. И рядом – кувшинчик из золота, украшенный узором Гунноры: спелый колос, перевитый лозой с гроздьями винограда, – на свету в узоре мерцали богатые каменья.

Подойдя к этому столу, я дважды протягивала руки к кувшину и дважды отдергивала в страхе перед задуманным. Но и отступиться было уже нельзя. И вот на третий раз я подняла сосуд и зачерпнула им чистой голубоватой жидкости, наполнила его до краев, позаботившись не пролить ни капли. А потом сняла с шеи цепочку с амулетом и положила его у воды. Слова пришли сами: не я выбирала их, а что-то, шевельнувшееся во мне и говорившее моими устами.

– Госпожа… смиренно прошу… дай знать…

Вода закружилась водоворотом, – само собой, я ее не трогала. Лужица потемнела, стала черной, как полночные тени. Что-то вышло из этой темноты, осветилось горящим в ней дымным факелом.

Я увидела две фигурки в плащах с капюшонами – такие крошечные, будто я смотрела издалека. Одна из них поднялась и всем телом легла на камень. Камень этот был красноватым, словно его когда-то окунали в кровь.

Вторая в лужице воды шагнула вперед, стянула с лежащей плащ, и я, узнав леди Тефану, не усомнилась, что вторая – Мауг.

Мауг достала из-под плаща короткий посох или жезл и, держа его над своей госпожой, принялась вычерчивать что-то в воздухе. В темноте же, куда не доставал свет факела, мне явственно увиделись лица и тела, возникавшие и пропадавшие слишком быстро, чтобы хорошо разглядеть, хотя пробравшая меня дрожь ясно сказала, что они – от Зла.

А потом факел погас, вода в лужице успокоилась, и, словно сняли узду с моего языка, я вскричала, обращаясь к свету, к камню, к стенам Святилища:

– Что мне делать, Великая? Какое Зло творится этой ночью и где?

«Придет время, узнаешь…» Прозвучал ли этот ответ в воздухе или у меня в голове, как если бы мысль ответила мысли? Не знаю, но тогда я поняла, что другого ответа не получу.

Одно было ясно: леди Тефана связалась со Злом. И еще я понимала, что запуталась в больших делах. Поднимая амулет, чтобы снова надеть его на шею, я заметила, что старинное изделие стало будто бы тяжелее и от него исходил жар, каким бьет от яростного пламени.

В ту ночь я отдыхала во внешней комнате Святилища и видела сон – это запомнилось. Но, проснувшись, я не сумела вспомнить, что мне снилось, только – что была там великая опасность и я должна была ее предотвратить.

Я оставила на столе в первой комнате приношение – ленточку тонкой ткани, которую со всем старанием украсила вышивкой. И с восходом солнца покинула Святилище, унося с собой не утешение, как надеялась, а мысль о непонятном пока деле.

Госпожа вернулась в замок раньше меня. И я услышала, что она якобы провела ночь в Святилище, моля о том, чтобы принести новому господину желанный дар – плоть от плоти его, родного сына.

Не знаю, в каком Святилище она была, только не Гунноры. Хотя двое стражников клялись, что провели ночь перед воротами, за которые мужчинам хода не было. Не навела ли она обманных сновидений на свою охрану, чтобы скрыть, что обращалась не к Госпоже?

Подходя к башне, я столкнулась с Мауг, и мне показалось, что та запнулась – хотела заговорить, да передумала. Но ее взгляд мне не понравился: она будто знала, что я подглядывала, и знала, каким способом.

Мне приснился новый сон, и этот я, проснувшись в лунном луче, удержала в памяти. Я побывала в каком-то другом месте. Я помнила его так живо, что еще миг-другой дивилась знакомым стенам, ожидая увидеть то, другое место: длинный зал с высокими колоннами и сияющим вдали белым светом – манящим ломтиком луны. Там, в сердце света, лежал тот, кто был мне нужен, в хрустальном сундуке… Но полыхающее сияние скрывало от меня лежащего. А я знала, что должна увидеть.

Я протянула руку к ослепительному свету. Он не обжигал кожи, как можно было ожидать. Нет, ладонь словно закололо иголочками, и я почувствовала, что в руку мне вкладывают Силу, которую я обязана была удержать, хоть и не была ни Мудрой, ни из Древних.

Когда сон отпустил меня, я взглянула на свою ладонь и даже в лунном свете увидела, что на каждом пальце появилось широкое кольцо. Под моим изумленным взглядом кольца пропали из виду, но я продолжала ощущать их на своих руках, чувствовала их тяжесть, сгибая и разгибая пальцы.

Откинувшись навзничь на узкой постели, я накрыла этой рукой амулет Госпожи на груди. И он нагрелся, вливая в меня Силу, какой я никогда в себе не знала, а в уме сложились слова, выстроились в непонятные фразы и стали повторяться, словно я учила заговор для неведомого обряда, навсегда вбивая его в память.

В ту ночь я больше не спала, хотя лежала тихо, согретая внутренним теплом больше, чем всеми одеялами, что натянула на себя, защищаясь от холода каменных стен. Припоминая каждый клочок сновидения, я гадала, кто же лежит в том хрустальном сундуке и зачем Великому понадобилась такая, как я.

За ночью настал странный день. Беспокойство не давало мне подолгу усидеть над шитьем: я все вставала, расхаживала по комнате. А спустившись на кухню, услышала смешки служанок и заметила, что они краем глаза поглядывают на высокую фигуру, склонившуюся над кипящим горшком в очаге.

Это была Мауг, редко покидавшая покои своей госпожи. Она подбрасывала в кипящее перед ней варево то щепотку порошка, то какие-то сухие листья. От горшка поднимался густой и неприятный запах – так бывает, когда запашок подтухшего мяса забивают пряностями. Помешивая и приправляя свой отвар, она напевала – без мелодии, не так, как напевают за работой, – ее невнятное мычание так и впивалось в голову. Еще я заметила, что вся кухонная прислуга обходит ее по большому кругу и даже властвующий на кухне повар держался от нее подальше.

Но не так далеко, как я. Едва увидев ее спину, я спрятала свою странно отягощенную руку за пазухой и неловко управилась с хлебом и сыром одной левой. Потому что меня окружил злобный холод, разогнавший весь уют, что всегда встречал меня в теплой кухне.

Я, давясь, проглотила несколько кусков и поспешила убраться к себе. Теперь мною овладела лихорадочная спешка: заняться работой, которую все откладывала до сих пор. Шаль была того гордого цвета, которым окрашивает небеса заходящее солнце. Ее надлежало расшить невиданными птицами. Их рисунок, сделанный на толстой досочке, принесла мне два дня назад Мауг. Оперение птиц сверкало всеми оттенками красного, но если кто другой украсил бы их золотом, то на ее рисунке клювы, ноги и хохолки были выведены мрачным черным цветом. Мне не хотелось браться за эту работу: все чудилось, что хохлатые головки повернутся под моей иглой и вышитые глазки уставятся на меня. Прежде у меня не случалось таких фантазий, и сейчас я строго гнала их из головы. Еще мне казалось, что отягощенная невидимыми кольцами рука очень уж медленно кладет ровные стежки. И все же я чувствовала, что работу надо закончить – поскорей отделаться и вернуть шаль той, кто будет ее носить.

И я трудилась так прилежно, что солнце еще не зашло за гребень холма, а я уже положила последний стежок и расправила ткань, проверяя, не ошиблась ли где в узоре. А потом, сложив, повесила ее на локоть, прихватила дощечку с образцом и пошла сдавать работу.

Леди Тефана занимала западную башню, и я, чем спускаться во двор и потом снова лезть вверх, прошла к ней по наружной стене. Часовых на гребне не было: мы не знали таких врагов, что решились бы испытать мощь Ульмсдейла, но в окнах, там, где уже легла тень, я видела мигающие огоньки.

Я только собралась постучать, как Мауг, словно предвидела мое появление, отворила дверь и сделала мне знак войти. Я вступила в душистое тепло внутренних покоев, где новая хозяйка замка сидела перед зеркалом, вглядываясь в него так, словно не любовалась своим отражением, а высматривала нечто чрезвычайно важное. Какие странные фантазии в тот день лезли мне в голову!

– Илас! – не оборачиваясь, обратилась она ко мне. – накинь ее на меня, только осторожно! – Леди Тефана говорила резко, словно для нее в ту минуту не было ничего важнее, чем увидеть шаль на своих плечах.

Я ждала, что Мауг заберет у меня легкую ткань, но, услышав приказ, послушно положила образец на столик и, встряхнув шаль, бережно, как было велено, дала ей лечь на плечи госпожи. Ощутив рядом с собой движение, я скосила глаза на Мауг, которая, забрав отложенную мною дощечку, бросила ее в жаровню.

Впрочем, для меня сейчас больше значило иное: пока я по указаниям леди Тефаны расправляла шаль, тяжесть у меня на пальцах исчезла и вернулась не раньше, чем я, закончив, сделала шаг назад.

Леди собрала ткань на груди, короткими рывками натянула потуже, и мне снова померещилось, что зловещие птицы движутся сами собой. Однако расцветка отлично подходила к ее темным волосам, и леди показалась мне сейчас красивой как никогда. Улыбнувшись своему отражению, она рассмеялась.

– Ты хорошо потрудилась, Илас. Мой муж останется доволен. У нас с тобой будут еще дела.

Мне показалось тогда, что она подразумевала не просто заказы на вышивку. Тем не менее я ответила реверансом и пролепетала, что рада ей угодить. Леди отпустила меня взмахом руки, а Мауг тут же подступила к ней с гребнем, чтобы расчесать ее длинные локоны, такие же черные, как клювы и лапки недобрых птиц.

Так вышло, что, пока я поворачивалась к дверям, обе уже забыли обо мне. А мой взгляд упал на край столика – там стоял начищенный медный поднос с золотым кубком. Из чаши на тонкой ножке с выбитыми на ней невиданными зверями, поднимался тот же запашок, что я учуяла в кухне от варева Мауг.

Рука у меня дернулась – словно чьи-то пальцы ухватили ее и занесли над чашей. И – я чувствовала это так ясно, словно видела глазами, – невидимые кольца соскользнули с пальцев.

Жидкость в чаше всколыхнулась и замерла.

Такого страха даже я, увечная сирота, не испытывала за всю жизнь. Я выбежала из покоев на продуваемую ночным ветром стену, сломя голову бросилась в свою комнатушку.

Я не знала, какое колдовство мною овладело, но некуда было деться от истины: мною воспользовались, как пользуются гусиным крылом, чтобы вымести золу из очага. Добежав до своей комнаты, я крепко заперла дверь и руками зажала рот, сдерживая частое дыхание. С бешено стучащим сердцем, задыхаясь, я упала на кровать и принялась растирать лишенную колец руку другой, потому что мне казалось, что пропавшие кольца оставили после себя ледяной холод.

Ни в ту ночь, ни на следующую я не видела снов, хоть и засыпала в страхе перед новыми видениями. Не случилось и новых происшествий, какими мне так хотелось поделиться с кем-нибудь близким. Потянулись скучные дни, но я ничего не забыла и часто за шитьем поглядывала на свою руку, растопыривала пальцы, силясь понять, что же случилось со мной в тот день.

Нам недолго пришлось ждать известия, что надежды лорда сбылись, – леди Тефана понесла дитя. Чтобы доставить ей радость, лорд привез в замок ее сына Хлаймера и много им занимался. Ребенок был не из приятных: слишком крупный для своих лет и к тому же болтливый, навязчивый. Впрочем, я мало его видела, а слыхала, что лорд радовался крепкому здоровью мальчика, ожидая такого же в своем наследнике.

Еще он уговаривал жену вызвать к себе Мудрую из соседней долины – по слухам, служительницу Гунноры. Но от этого леди отказалась, сказав, что Мауг принимала ее саму и больше понимает в родах, чем какая-то чужая женщина, пусть и самая искусная. И разве не Мауг приняла ее первенца, а кто скажет, что он не крепкий парень?

Через восемь месяцев после радостного известия о беременности госпожи мне опять приснился сон. Я снова попала в зал со скрытым в сиянии сундуком. Я стояла перед ним и по приказу, услышанному не ушами и не совсем внятному, протянула в это сияние обе руки.

Из того видения я не вынесла колец – зато мне казалось, будто на каждый мой палец и на обе ладони туго натянута тончайшая кисея. Не сразу после того я решилась взять в руки иглу: боялась, что эта кисея опадет на ткань и выдаст меня тем, для кого я была только никому не нужной уродиной. Но ничего подобного не случилось, и в тот самый день, когда я в этом уверилась, Мауг вызвала меня к леди Тефане.

Та лежала на подушках – большой живот доставлял ей много неудобств. Но рядом с ней лежала стопка материи, отрезы двух цветов: один ослепительно-белый, на родильную пеленку – первую одежду новорожденного, а другой – тончайшей красной ткани.

– Илас, мне снова требуется твое швейное искусство, – обратилась ко мне леди, обеими руками поглаживая скрытое в животе бремя. – Тебе я поручаю сшить лучшую пеленку, какой не видели ни в этой, ни в других долинах. А это на подкладку. – Она протянула руку к красному отрезу. – Ты украсишь ее по рисунку, который получишь от Мауг. В обычае моего рода просить покровительства Высших Сил, чтобы выношенные нами сыновья были крепки и сильны телом, прекрасны лицом.

Отказать я не могла – меня снова настигло то же сознание необходимости. Я взяла и ткань, и раскрашенный пергамент, оказавшийся у Мауг наготове. С этим грузом я вернулась к себе. Я говорю – «грузом», потому что ноша была тяжела. Я еще не успела развернуть пергамент, но листок тонкой светлой кожи оттягивал руку, как стальной меч.

Я бросила его на стол с таким чувством, словно держала в руках что-то гадкое. Но и тогда не спешила его разворачивать, а посидела немного, баюкая одну руку в другой и по-прежнему ощущая на обеих кисейные перчатки. Наконец я достала нитки и набор тончайших игл. Разложив ткань, я увидела, что белый кусок вдвое длиннее, чем требовал обычай, и догадалась, что красный отрез надо будет с двух сторон укрыть белым, чтобы никто не заметил.

Только теперь я заставила себя развернуть пергамент, и тут на меня обрушился удар неведомой Силы. Вернулось прежнее чувство, что в руках что-то мерзкое. Мне почудился гнилостный запах, и я поднесла поближе лампу. Еще стоял день, но из углов выползли тени и будто дымной пеленой затянули красные и черные-черные линии рисунка.

Не было сомнений: то, что я вижу, – от Тьмы, и я удивилась, как это они так обнаружили свои намерения, хотя бы и передо мной, отверженной в этом замке. Видно, сочли слишком ничтожной, чтобы со мною считаться.

Но вышить такое на родильной пеленке! За кого они меня принимают?.. Или (меня пробрал холод) уже придумали, как заставить меня замолчать, когда сделаю свое дело?

Не раз с тех пор мне приходила мысль, что мною тогда правила Сила больше моей, а Мауг с леди Тефаной, наводя на меня чары послушания, не догадались, что я перед ними не беззащитна.

Я снова свернула пергамент по складкам и посидела, размышляя, как поступить. Уже поняв, что от меня требовалось вшить красную ткань между слоями белой, я на пробу сложила их: получился розоватый оттенок. Но вышивать на ней знаки Тьмы… НЕТ!

И я обугленной веточкой рябины (это дерево – сильная защита от любого Зла) наметила два других узора. Один срисовала с амулета Гунноры, а другой… Ну что ж, грифон красовался на гербе моего господина, и все мы жили под его знаменем.

Оглядев рисунок, я взялась вышивать. Игла моя порхала так легко и свободно, словно двигалась сама по себе, без моего участия. Места на ткани хватило всего на четыре символа – каждый знак по два раза, зато я, видя в них лучшую свою работу, вышила узор серебряной нитью – лунный блеск благословен Госпожой в ее Святилище. Потом я быстро сложила красную ткань с белой и сшила края такими мелкими стежками, что у меня должны были бы заболеть глаза, но не было во мне ни боли, ни усталости, пока мной двигала та незнакомая доселе внутренняя Сила.

Закончив, я тщательно сложила работу: розовый отлив, конечно, просвечивал, и я опасалась, что на просвет будет виден и мой узор вместо предписанных знаков. Пришлось рискнуть.

Я проработала ночь напролет, но голова осталась ясной, спина не ныла, глаза не покраснели и не болели. Я пока не спешила вернуть работу – пусть себе думают, что я много дольше корпела над заданной ими задачей.

Открыв ставни раннему солнцу, я глубоко вдохнула утреннюю свежесть, а потом вернулась к столу, чтобы исполнить последнее: провести над сложенной тканью своим амулетом. В моей руке при этом возникло приятное тепло. А потом на меня навалилась вся накопившаяся за ночь усталость, и я, шатаясь, добрела до постели, упала на нее одетой и заснула раньше, чем закрыла глаза.

Под вечер меня грубо растолкали: я увидела над собой худое злобное лицо Мауг и вдохнула кисловато-горький запах, что всегда сопровождал эту женщину.

– Где работа, дура? – Она занесла руку для пощечины, но удержала, словно решив повременить с наказанием.

– Там… – Я указала на стол.

Она проворно развернулась и сначала схватила пергамент, запихнула его в скрытый где-то на ее заношенной хламиде карман. Потом ее серые пальцы добрались до сложенной пеленки. Но коснуться ее она не коснулась – а развернула принесенный с собой платок и жестом приказала положить на него мою вышивку и завернуть.

С этим свертком она и ушла, но от двери обернулась, и я поймала на ее лице улыбку, больше похожую на злорадную гримасу. И снова заподозрила, что обе они не добра мне желают. Впрочем, это подозрение не слишком меня растревожило. Я уже не сомневалась, что укрыта броней от самых злобных их замыслов, и вознесла благодарности Гунноре. Я искренне верила, что отваги мне придал ее амулет. И еще те облегающие руки невидимые перчатки, от которых сейчас немного звенела кожа.

Еще через три дня весь замок узнал, что леди Тефана, чтобы заручиться благосклонностью Гунноры, собирается рожать в самом Святилище Госпожи, – уж тогда ее муж наверняка не будет разочарован. Лорд легко дал на то согласие. Неожиданностью стала просьба леди, чтобы ее сопровождала я, – якобы она знала мою преданность Госпоже и не сомневалась в ее ко мне благосклонности.

И вот, хотя над недалекими холмами висели в тот день тучи, мы выехали из ворот: леди Тефана на конных носилках, люди лорда под уздцы ведут кобыл, между которыми носилки подвешены, я еду позади с двумя служанками, кое-что понимающими в тайне рождения.

Несмотря на собирающуюся грозу, ехали медленно, и я не удивилась, когда мы миновали поворот на подъем к Святилищу, – для лошадей там было слишком круто. Мы двинулись в обход, заходя с другой стороны, хотя жители нашей долины обычно избегали этой дороги, проложенной когда-то Древними.

Едва мы доползли до той дороги, как разразилась гроза, и леди Тефана вскричала, что боится продолжать путь в такую лютую непогоду. Поблизости было лишь одно укрытие: полуразрушенные постройки, возведенные теми же Древними строителями, что проложили дорогу. Волей-неволей мы спрятались в руинах.

К счастью, там уцелели две каморки, и воины, отвязав носилки, перенесли леди Тефану во внутреннюю. Там же уместились те, кого она выбрала себе в услужение.

Тут она стала корчиться на носилках, крича, что ребенок спешит выйти, а место здесь злое и она не верит, что это кончится добром. Мауг тихо уговаривала ее, держа за руку, но Тефана не переставала кричать, и ясно было, что в самом деле ей пришел срок рожать.

Тогда мы, как могли, приготовились принять ребенка, а я стала молиться Гунноре, чтобы дитя родилось живым и здоровым. Потому что, хоть я и считала, что его мать запятнана неведомой Тенью, дети приходят в мир безгрешными.

Дитя родилось – это был сын, крепкий и крикливый. Пока Мауг занималась хозяйкой, мне выпало принять его на родильную пеленку, и, разглядев, что́ держу в руках, я едва не выронила младенца. Потому что на крепких маленьких ножках вместо ступней были копытца, как у козленка, а когда я стала его пеленать, мальчик открыл глаза, сияющие золотым блеском! Мауг оглянулась на мой крик и протянула руки за ребенком. Но в этот миг раздался звук, перекрывший и ярость бури, и стоны госпожи. Словно крылья ударили по ветру, и мне в самом деле привиделось несказанно огромное крыло, взмахнувшее между мною и Мауг. В то же время мы услышали голос – хотя я и теперь не скажу, говорил ли он вслух или звучал только у меня в голове.

– Сын отмечен моей печатью! – победно провозгласил он, и Мауг попятилась, руками закрыв глаза, а леди испуганно вскрикнула.

На меня же снизошел покой; я поняла, что все хорошо и на руках у меня не отродье демона, а просто ребенок, как и я сама, отмеченный природным клеймом. И я с великой жалостью прижала дитя к груди, не знавшей собственного ребенка.

Ветер стих, и я увидела, как всхлипывают жмущиеся к стене служанки: обе дрожали и крепко жмурились, словно ослепленные вспышкой. Я повернулась, собираясь, как требовал обычай, поднести дитя матери для наречения имени, но тут между нами встала Мауг.

– Демон! – выговорила она и, пожалуй, выхватила бы у меня младенца, но тут леди Тефана закричала в голос и замахала руками, отгоняя меня от себя.

Так оно и вышло. Нас доставили обратно в Ульмсдейл, но леди отказывалась видеть сына, а те, кто нас сопровождал, винили во всем родовое проклятие и чары Древних над местом его рождения.

Мать не желала ни кормить, ни видеть дитя, так что я много дней заботилась о нем, кормя теплым молоком с пальца. Однако мальчик не зачах и, что ни говори о его глазах и копытцах, радовал глаз, так что я его полюбила.

Но лорд Ульрик твердо решил, что, коль скоро у него есть наследник, надо позаботиться о его воспитании. Он вызвал к себе лесничего, с которым они вместе росли и сдружились, как братья. Ему отдали маленького Керована, и лесничий унес его на дальнюю окраину долин. Об уродствах ребенка лорд говорить запретил. Служанок, присутствовавших при его рождении, он отослал вместе с сыном. Что до меня, я обратилась к самому лорду и высказала ему сердечное желание отправиться в аббатство Норстед вслед за моей госпожой. Он потребовал у меня клятвы на сильном амулете, охранявшем замок, что я стану молчать о Кероване, и я охотно поклялась.

Мне немного осталось сказать об этом деле, выпавшем на мою долю. Невидимые перчатки пропали с моих рук, едва я передала младенца приемной матери. Забыть я не забыла, но и говорить была не вольна. А в Норстеде мне хватило других забот, потому что свою госпожу я нашла в чахотке и поняла, что ей недолго осталось жить. Добрые сестры позволили мне за ней ухаживать. И вот в летнюю ночь полнолуния она заговорила – со мной одной, потому что сестра, помогавшая готовить лекарства, вышла за эликсиром от кашля.

– Илас… – Мне пришлось склониться к ее губам, чтобы услышать этот слабый шепот. – Я видела… ты сделала, чего желали от тебя Силы. Он… он… – Она глотала воздух, силясь втянуть хоть немного, чтобы еще на минуту задержаться с нами. – Он… тот, кто родился… наследник… Не демон… как хотели эти две… не демон…

С этими словами она совсем утонула в подушках, и я поняла, что моя госпожа отошла.

Я больше не имела дел с колдовством. Мне поручили заниматься бельем и одеждой. Только в сновидениях я искала Иных мест – но те, маяча передо мной, оставались недоступными. И все же я никогда не забуду того могучего гласа, что приветствовал новорожденного Керована, и слов моей любимой госпожи, предсказавшей его судьбу.