В такой земле, как наша, люди издревле боятся снов еще и потому, что иной раз во сне наше внутреннее «я» принимает предостережения и приказы… Правда, в явь мы приносим из сновидений только терзающие душу осколки. Бывает ли, чтобы сны сводили с ума? Иногда я боялся, что да. Сны терзали меня… Но каждое утро несло надежду на пробуждение от тени, навеянной новым сном и забывавшейся наяву.

Я был как бы в плену – только не знал у кого или у чего.

В прошлый раз я побывал в Пустыне, исполняя свой долг перед Джойсан. Да, долг, и только долг. И больше ничего. Какие бы надежды я ни лелеял мальчишкой, но должен был признать, что она – не то, что я – наполовину человек, наполовину… что? Теперь я хотя бы набрался храбрости признать себя тем, кто я есть, и не скрывать этого. Стоит только взглянуть на мои босые ноги, которые я столько лет прятал в сапогах, стоит увидеть мои копыта…

Входил я в Пустыню еще Керованом из Ульмсдейла – хотя бы отчасти. А кем вышел? Не знаю. Может быть, никогда и не узнаю, и, может быть, это к лучшему для меня. Но одиночество мучило меня и подгоняло, как упершееся в спину острие меча.

Джойсан… Нет, не стану думать о Джойсан. Я твердо решил выбросить ее из головы. Стоит только вспомнить, как смотрели на меня в Норсдейле, куда я доставил ее – целой и невредимой, свободно владеющей собой. Тогда я порвал узы брака, я вернул ей брачные обеты, которые она сама не решалась взять назад.

Та женщина… бывшая аббатиса. Нет, и о ней не стану думать. Их мир – не мой мир. По правде сказать, я не чувствовал себя связанным с долинами, хоть лорд Имгри и призвал меня снова на службу. Я отозвался на призыв потому, что мне теперь было все равно.

Но эти сны не выбросишь из больной головы – это не значок лорда, который можно сорвать, отказываясь от службы. Я ненавижу спать – вот если бы провалиться в темноту и больше не просыпаться…

Мой отряд собрался у костра в стороне от меня. Люди – каким и я был раньше или каким казался. Они сторонятся меня и давно бы бросили, если бы не приказ Имгри.

Когда-то я был очарован тайнами Древних. Я вместе с мудрым Ривалом изучал Пустыню. Мы с ним проехали по Дороге Изгнания. Нет… не стану вспоминать!

Волосы – как отблеск осенней листвы, быстрые шаги, ее голос… Память слишком сильна, эта рана никогда не заживет. Не стану вспоминать! Я уже не тот Керован…

Брожу по ночам вокруг лагеря, чтобы не заснуть. Тело ломит от усталости. Люди косятся на меня, перешептываются. Не позволяю себе о них думать, а то…

Но нельзя же совсем не спать. И снова мне снится сон.

То был один из Древних. Нивор – я запомнил имя. Кто он и что он такое – не знаю. Раз… нет, дважды он пришел мне на помощь. Друг? Нет, у таких, как я, не бывает друзей. Проснувшись, я, чтобы занять мысли, думаю об Имгри. Чего он от меня хочет? Холодный человек – его гордость питается свершениями, воля сильна, он ясно видит цель.

Мы в долинах (когда-то и я был человеком долин) никогда не давали клятв никому из повелителей. Когда захватчики вслед за множеством шпионов хлынули на нашу землю, это стало главной нашей слабостью. Лорды сражались каждый за себя, защищали только свои владения, и их быстро раздавили поодиночке.

Мы усвоили жестокий урок. К тому времени побережье было в руках врага, а те наши лорды, кто привлекал к себе людей милостью и великодушием, погибли – или в безнадежной битве, или от подосланных убийц. И только тогда мы стали стекаться под руку трех южных лордов, достаточно дальновидных и сильных, чтобы объединить вольный союз долин в подобие королевства.

Из тех троих Имгри любили меньше всех. И все же никто из служивших ему не отрицал, что он правит железной рукой. Необязательно любить человека, чтобы хорошо ему служить. Он стянул остатки разбитых войск, безжалостно сбивая их в армию, заставляя забыть все старые распри ради борьбы против одного врага – Гончих Ализона.

Только вот мало надежды выстоять было у этой потрепанной, измотанной армии. Сил едва хватало на внезапные налеты по примеру хищных разбойников Пустыни, что охотятся как волки и так же преданы своей стае.

А пришельцы по-прежнему удерживали захваченный порт. В нашу пользу изменилось одно: из-за моря не привозили больше того неведомого оружия, что сокрушало наши крепости, как человек рушит ногой муравейник. Оружие это, как нам сказали несколько пленников, которых мы взяли, было не ализонским – какая-то новая магия союзников наших врагов.

Вот эти броненосные чудовища по неизвестной нам причине вышли из строя, но для нас это мало что меняло: у врага и без них хватало людей и оружия. А наши кузнецы в дальних западных долинах выбивались из сил, но из одной стрелы не сделаешь двух, и нам порой приходилось сражаться даже за припасы.

Я был среди разведчиков, посланных на поиски таких припасов. Я ведь рос в одной из дальних долин, и воспитавший меня лесничий научил всему, что нужно для таких дел. Я рад был бы и дальше служить разведчиком, потому что в армии, даже и не увидав еще моих копыт, смотрели на меня с подозрением: получеловек… чудовище – слухи всегда обгоняли меня.

Несколько месяцев назад Имгри отослал меня на север в помощь ослабевшему отцу. К тому же существовала угроза, что Гончие, расползаясь вдоль побережья, на севере нанесут удар вглубь суши. Я тайно побывал в Ульмсдейле и нашел там врагов среди кровной родни. Мать с рождения меня ненавидела – не столько за телесное уродство, сколько за то (об этом я узнал позже), что не сумела выковать из меня оружие, вселив в тело младенца Древнюю Силу.

Она переоценила свое умение: я стал не последним ее поражением. Когда она с сообщниками решилась навлечь на ализонцев ветер и морские волны, потоп уничтожил и нашу долину, покончив со спорами за наследство. Когда же я попытался вернуться к войскам, то наткнулся на отрезавшие меня от сил Ульмсдейла вражеские отряды. Пришлось забирать к западу, где я нашел… свою нареченную. Нет, я не назову ее так, хотя по всем законам долин она моя жена и была ею с нашего детства, когда мы еще не видели друг друга. Джойсан… С мыслями мне справиться еще труднее, чем со сновидениями. Я вижу ее среди ее людей, я вижу своего кузена Роджера, присвоившего мое имя, – меня она тогда считала одним из Древних. Я вижу ее в Пустыне, покорную воле Роджера: они с моей матерью вздумали колдовством превратить Джойсан в свое орудие, чтобы через нее завладеть предметом истинной Силы – моим подарком, найденным в Пустыне хрустальным шаром с грифоном.

Да, можно уйти от нее телом, но мыслями не убежишь. Она всегда у меня перед глазами: гордая, отважная, добросердечная – чего еще желать человеку? Человеку… да только я не человек, и все равно я желаю ее.

Почему она не идет у меня из головы – ведь я-то ее отпустил? Мало ли в долинах хороших людей? Она найдет среди них такого, какого заслуживает. Меня таким не назовешь.

Если поглядеть правде в глаза, я уехал, не столько отвечая на вызов Имгри, сколько спасаясь от Джойсан. И я так устал… Но стоит уснуть, эти сны… А все же без сна никак, хотя я из гордости не показываю спутникам своей усталости. Но в конце концов и я сдаюсь…

Зал – такой громадный, что не видно стен. Ряды огромных колонн, между ними плавает благоуханный туман, клубится, рисует узоры, словно невидимая рука играет туманными лентами. Ни факелов, ни светильников на стенах, а светло.

Двигаясь между двумя рядами колонн, я видел вырезанные на них руны. И руны эти тоже светились – одни тускло, как серый рассвет, другие отливали синевой.

Эти руны не давали мне покоя. Я должен был их прочесть, чтобы узнать что-то важное – может быть, историю давно канувшего в прошлое рода или племени. Потому что зал этот был очень стар – его древность тяжело ложилась на плечи вошедшего.

Древность… и мудрость. В наших замках тоже хранятся летописи. Человеку всегда хочется оставить память о своей жизни и делах. Но предания моего народа в сравнении с этим были как бессмысленные каракули, начерченные прутиком на речном песке. И еще здесь обитала Сила. Она наполняла зал, оставляя свой привкус на языке.

Но в моем благоговении не было страха. Все это было слишком далеко от таких, как я, – так далеко, что вовсе нас не касалось. От таких, как я?..

Я – Керован! Я уцепился за этот клочок памяти о себе. Не зная, где я, я должен был помнить, кто я. В этом решении был вызов.

Я шагал ровным и быстрым шагом, колонны тенями уплывали назад. Ушами я не слышал ни звука, но в голове у меня отдавался шепот – нечто бесплотное теребило мою мысленную защиту, искало прохода внутрь.

Впереди разрастался свет. Сияние, сошедшееся в одну точку, медленно меняло цвет от глубокой синевы к яркому, сияющему серебру.

Ноги мои не ощущали опоры, но я уже несся вперед, как завидевший цель бегун. Во мне вздымалось волнение, словно я и впрямь участвовал в гонке и уже видел впереди победу – или поражение.

Сияние высветило помост, обращенный ко мне острым углом. Мне показалось, что в целом он имел очертания звезды. И на нем стоял алтарь из хрусталя. Алтарь?.. или гробница, потому что внутри кто-то покоился.

Достигнув луча звезды, я пошатнулся: владевшее мною нетерпение гнало меня вперед, а сопротивление воздуха толкало назад. Возможно, это служило защитой для спящего.

То был не человек – и не птица: в его теле слились черты обоих видов. Но в нем это противоестественное сочетание представлялось естественным и правильным. Лицо было птичье – нос и рот сходились клювом, а над ним были большие птичьи глаза, сейчас сомкнутые. Ото лба поднимался гребень из перьев, и те же перья, уменьшаясь, тянулись по плечам к локтям. А вот ступни были не птичьи: широкие лапы с мощными втягивающимися когтями. Зато кисти рук заканчивались когтями хищной птицы, и эти когти охватывали рукоять меча – светлый, нетронутый временем клинок казался не сталью, а лучом света.

При всем при том спящий не был чудовищем. Скорее при виде его во мне усилился тот же благоговейный трепет. Нельзя было сомневаться: лежащий здесь в свое время далеко превосходил величайших из тех, что зовут себя людьми.

Я не знал, зачем призван к его гробнице, но что призван – не сомневался. Шепот в моей голове стал настойчивей, жестче, будто голоса невидимок отчаянно спешили донести до меня послание и страшились, что не успеют.

А я все разглядывал спящего. Мне все больше мерещилось в нем сходство с грифоном – гербом моего дома и пленником хрустального шара, что остался у Джойсан. Не хватало звериного тела и крыльев, зато птичий лик… гребень на голове… кошачьи лапы и птичьи когти… да, сходство было.

Эта мысль словно распахнула двери шепчущим, и на миг я их услышал:

– Ландисл! Ландисл!

Я замотал головой, как это делают, чтобы отогнать жужжащих лесных мух, – хотел избавиться от этого пронзительного крика. Однажды я уже слышал это имя – ибо это было имя, – но где и когда?

Память распахнулась: я сам выкликал его, восстав против черного колдовства матери и Роджера, хотя и не понимал этих чуждых звуков. «Ландисл», – тогда это слово сорвалось с моих губ.

На миг стало темно, меня скрутило, смяло, словно тело мое силой вырывали из одной жизни, загоняя в другую. Потом я открыл глаза свету. Но это было уже не сияние звездного постамента. Я в растерянности захлопал глазами… Огонь – обычный костер, рожденный деревом этого мира…

Надо мной стоял командир приданного мне лордом Имгри отряда. За его спиной шевелились, просыпаясь, остальные. Меня охватил гнев: еще немного – и я бы узнал, понял… Этот болван нарушил сновидение – первое, которое что-то значило, могло бы мне что-то сказать.

В глазах у меня еще стояли те колонны, сияние… На сей раз сон запомнился во всех подробностях. Даже в седле, раздвигая утренние туманы, я живо помнил то, другое место.

И я все крепче уверялся: то был не обычный сон. Нет, ту часть меня, что мыслит и способна запоминать, увлекло в Иное время – или в Иной мир, где и теперь лежит человек-грифон – мертвый или спящий.

– Ландисл…

Наяву имя мне не давалось, губы отказывались его произносить, и я едва не прикусил язык. Со спутниками я тоже не заговаривал. И даже не заметил, когда они выдвинулись вперед, оторвались от меня.

Наконец я, собравшись с духом, оттеснил сонные видения в глубину памяти. Меня не оставляло странное чувство, будто, если слишком долго или слишком часто на них задерживаться, я затеряюсь между мирами: тем, в котором двигался сейчас, и другим.

Я решительно сосредоточился на том, что видел глазами: на теплом утреннем солнце, на тропе, по которой мы ехали, на спутниках. Вернулась выучка разведчика, я был теперь начеку, будто в опасной вылазке.

Теперь мне хотелось поговорить, хотя до сих пор я сторонился спутников и заговаривал только по необходимости, то есть редко. По всему, что я слышал, война на юге топталась на месте. Наши удары свелись к коротким налетам малыми силами, пока Имгри с двумя лордами-союзниками накапливали оружие и сбивали армию в один кулак под твердым командованием.

И захватчики как будто сдержали напор, укрепляя то, что взяли прежде, но не посягая на большее. Двое из моего отряда охотно рассказывали о причалившем далеко на юге сулькарском корабле – его встретили разведчики.

Сулькарцы – эти отважные торговцы-авантюристы – принесли вести о второй войне, развернувшейся за морем и нарушившей планы Ализона. Сулькарцев, никогда не чуравшихся боя, попросили по мере возможности атаковать побережье, тревожа захваченные ализонцами порты. Никто не знал, что́ выйдет из этого союза, но все возлагали на него большие надежды.

Но все понимали, что бить Гончих придется в долинах и что мы сами должны отстоять свою свободу. Того требовала не только суровая гордость долин, но и отсутствие иных союзников – мы всегда были одиноким народом и мало общались с другими.

Одиноким ли? Шевельнувшийся во мне вопрос заставил оглянуться на запад. Когда-то, много поколений назад, люди пришли в долины с юга. Мы любим легенды, и наши сказители рады любую стычку превратить в эпическое сражение. Странно, что при этом мы не сохранили преданий о более древних временах – до нашего прихода в Высший Холлак. Между тем наши предки возводили здесь укрепленные замки, как видно, сохранив в памяти прежние беды и войны.

Мы не знаем, отчего они бежали. По натуре своей мы не кочевники. Каждый лорд обустраивал свой замок-крепость и непременно обучал сыновей военному делу. А ведь до прихода ализонцев мы не сталкивались с угрозами серьезнее разбойничьих налетов и междоусобиц между долинами.

Однако наши предки заселили страну призраков. Древние (нам уже не узнать, сколько рас и народов они составляли) к тому времени ушли. Они оставили после себя множество мест, чуждых человеческому роду. В иные из этих мест человек решался войти только под смертельной угрозой, потому что они несли опасность для души. Другие считались гостеприимными, приносили покой, исцеление. Люди нашей крови бились над малыми тайнами этих мест, но сделанные ими открытия, бывало, сводили с ума.

И все же, хотя что-то вынудило Древних покинуть побережье и долины, мы твердо знали, что они не совсем оставили наш мир. На западе лежала Пустыня: огромный буфер между нами и еще более неизвестной землей, полной признаков Силы, могущественных мест. Мы точно знали, что в Пустыне есть жизнь – помимо людей-разбойников – и что оттуда за нами следят, быть может, с полным равнодушием, потому что дела и желания тех существ лежали далеко за пределами наших представлений.

Среди Древних бывали и воинственные – нам попадались следы ужасных войн древности. Старатели приносили из Пустыни глыбы металла, слипшиеся и оплавленные, словно они побывали под воздействием огромной мощи.

Может быть, когда-то люди помнили, что в долинах их только терпят, но долгие спокойные годы убаюкали нас, отучив бояться кого-либо, кроме собственных соплеменников. А все же… Что, если захватчики, ничего не знающие об этих землях и о тех, кто населяет Пустыню, сметут нас? Куда они направят удар после этого? Остановят ли их призраки и легенды?

Мы ведь даже не знали причин, отчего с такой яростью накинулись на нас ализонцы, пересекшие море ради земель, по всем сведениям куда менее плодородных и богатых, чем их собственная страна. Я слышал, что один высокопоставленный пленник, захваченный при победе над их бронированным чудовищем, рассказал, будто те, кто снабжал их этим невероятным оружием, надеялись найти здесь тайну Великой Силы – такой, что сделает их повелителями мира. Такой власти алкали их правители.

Если где и могла скрываться такая Сила, так только в Пустыне или в лежавших за нею землях. Если Гончие накинулись на нас ради нее… Нельзя ли тогда убедить обитателей Пустыни, что это и их война тоже?

Всякий, кто что-то понимает, знал, что в Пустыне ализонцы встретят мощное сопротивление. Но нельзя ли уговорить тех, кто способен дать им такой отпор, уже теперь прийти на помощь долинам?

Я надкусил эту мысль, и вкус ее мне понравился. Самим ввязываться в дела Сил, как пытались моя мать с Роджером, – полное безумие. А вот привлечь на свою сторону тех, кто приручил их могущество, – дело другое. Не эта ли мысль пришла в голову и лорду Имгри?

Цокнув языком, я послал лошадь вперед, заторопившись вдруг увидеть конец пути, который и показался к ночи.

В последний раз я встречался с вождем южан в хижине лесничего, ничуть не подобающей этому статному воину с холодными зелеными глазами. Теперь же меня усадили на табурет в главном зале маленького замка.

Имгри занял кресло с высокой спинкой, которое, даже снятое с трапезного помоста, возвышало его над собеседниками. Власть облекала этого человека невидимой броней, хотя обычные доспехи он сейчас снял, оставшись в простой кожаной одежде, какую лорды носили на охоте. Правда, охота, о которой он завел речь, была еще впереди. Я ожидал, что при виде моих копыт он изменится в лице, – в прошлую нашу встречу я был в сапогах. Однако, судя по всему, он бы не моргнув глазом принял и человека-грифона из моего ночного видения, лишь бы тот служил его целям.

Имгри жил только ради дела и чести. Каждое его слово, мысль, действие были направлены к одной цели – свершению сжигавших его замыслов, вытеснивших все прочее.

Он разложил на скамье между нами помятый и грязный лист пергамента. На нем были сделаны отметки по моим последним донесениям, но бо́льшая часть оставалась пустой, и это пустое пространство он накрыл ладонью.

– Решение здесь.

Такая откровенность заставила меня насторожиться. Не в его обычае было открывать другим хоть узкий краешек своих планов. И убеждать было не в его натуре – он приказывал.

– Прошу тебя объясниться, господин.

Прежде я послушно исполнял его приказания, но с тех пор добыл себе свободу – дорогой ценой. И не собирался перед ним дрожать.

– Мы многого достигли. – Он не хвастал, а объяснял положение дел. – Наши кузнецы работают с доставленным из Пустыни металлом – несмотря на опасность. У нас появилось оружие, какого мы еще не видели. И мы собираем людей – хотя многих и потеряли.

Его ладонь, лежащая на пергаменте, сжалась в кулак.

– А корабли пришельцев доставляют им свежие войска. Правда, на время те перестали нас теснить. Но это не наша заслуга. Нам пока удается только тревожить их с флангов, наносить мелкие уколы то там, то здесь. Хотя, – не без удовлетворения добавил он, – они узнали, как глупо соваться за нами вглубь земель, которые нам знакомы куда лучше, чем им. А теперь… – Он чуть подался вперед. – Мы узнали кое-что новое…

Он замолчал, дожидаясь моего вопроса.

– Правда ли, что они ищут тайную Силу?

Он метнул на меня острый пронзительный взгляд – словно дротик из висевшего у него на поясе дротикомета.

– Об этом уже говорят открыто?

Я пожал плечами:

– Я слышал об этом еще до отъезда на север. Должна же быть причина, чтобы ализонцы оккупировали землю, по рассказам торговцев далеко уступающую их земле. Мы не богаты, не владеем сокровищами.

Я говорил с ним как равный с равным. Да, Имгри был силой, и, может быть, долинам стоило радоваться, что эта сила на их стороне. Но на меня она больше не действовала. Я отгородился от него внутренней стеной.

Он, прищурившись, изучал меня. Думаю, он вдруг увидел во мне мыслящее существо, а не покорное его руке орудие. Он даже сдержал нетерпение, сквозившее до сих пор во всей его повадке. Увидел меня по-новому – не мальчиком, уезжавшим не так давно в Ульмсдейл, а новым игроком, с которым приходилось считаться.

– Твоя ладонь, – продолжал я, – лежит на карте Пустыни. Ты нацелился туда? Не ради сокровищ – ради Силы…

Он не изменился в лице, но я ощутил, что передо мной – чистый холод. Жар гнева был не для него, его ярость походила на дыхание Ледяного Дракона. Я не шевелился, противопоставив этому льду стянутую в узел веру в себя. Какое мне дело до этого лорда с его честолюбивыми замыслами – свершить, если позволит судьба, великие дела? Я ему не родня.

– Да, там Пустыня – и, может быть, то, что она скрывает. – Он решился принимать меня, какой я есть. – Что это – нам неизвестно. Но об этом говорил не один пленник: Гончие хотят что-то найти там или подчинить. Они на своей земле столкнулись со старинным врагом – и не прочь проглотить его наравне с землями долин. Тот враг, судя по всему, сродни нашим Древним. Ализонцев, в свою очередь, вооружает кто-то, способный совладать с тем, чего они ищут, но не имеющий для этого достаточно людской силы. Знание скрыто здесь!

Он согнул пальцы, проскреб по карте ногтями, похожими на когти захватившего добычу коршуна.