Энгильберта разбудило оглушительное петушиное пение. Он открыл глаза и увидел в изножии своей постели черного петуха. Не поверив в его реальность, Энгильберт ждал, что петух исчезнет, как видение, но он явно был настоящим петухом, недовольно кудахтал, как курица, поворачивал голову во все стороны, закатывал глаза так, что становился виден белок, хлопал крыльями и снова кукарекал. Да, это был самый настоящий петух, влетевший, наверное, через открытое окно.

В комнате рядом Тюгесен запел спою утреннюю песню. Тюгесен был одним из потерпевших кораблекрушение на пароходе «Лессепс», торпедированном к югу от Фарерских островов в 1940 году, и с тех пор жил у фру Люндегор вместе с норвежским беженцем Мюклебустом. Тюгесен никогда не бывал сильно пьян, но всегда слегка навеселе и всегда начинал петь и играть на гитаре после первой рюмочки.

Мюклебуст одобрительно засмеялся, голос у него с утра был хриплый, напоминал пароходную сирену, которая пытается загудеть, но не может издать ни звука. Оба странных человека жили в большой комнате в мезонине у фру Люндегор. Мюклебуст был состоятельным судовладельцем, его суда плавали под британским флагом, самому ему ничего не надо было делать, у него хватало средств, чтобы содержать и Тюгесена. Они проводили дни в тихих попойках, в бессмысленных разговорах и пении. Иногда в хорошую погоду они выходили в море на «корабле викингов» — смешной и нелепой шхуне, которую Мюклебуст купил у сумасшедшего лодочника Маркуса, и дрейфовали по фьорду под нелепым парусом в красную полоску.

У Энгильберта не укладывалось в голове, как они могут так проводить день за днем. Оба они были люди пожилые, у обоих были взрослые дети, у обоих — свои заботы и горести. Единственного сына Тюгесена, борца движения Сопротивления, схватили немцы. Мюклебуст вместе с младшим сыном был вынужден бежать с родины, спасая свою жизнь, остальные члены семьи перешли, наверное, на сторону врага. Сын служил теперь в английском флоте. И Тюгесен и Мюклебуст неоднократно заявляли о своем желании вступить в армию, но их не брали из-за возраста.

Петух хлопал крыльями, но вместо кукареканья издавал слабое шипение, словно пытался заговорить. Потом спрыгнул на пол, а оттуда — на подоконник. Казалось, он уговаривает Энгильберта встать и выйти. Ну что же, может, этот новый день принесет что-то необыкновенное. Но вряд ли хорошее. Энгильберт предчувствовал неприятности.

Может, следовало бы посетить фру Сваву, супругу оптовика Стефана Свейнссона, и посоветоваться с ней. Свава на редкость мудрая и просвещенная женщина.

Петух сидел на подоконнике, наблюдая, как Энгильберт одевается. Казалось, он кивает и доверительно подмигивает одним глазом, следя за тем, как Энгильберт надевает свитер. Как только свитер был надет, петух исчез.

Судья Йоаб Хансен за завтраком раздумывал над тем, что делать с Иваром. Можно было спокойно приговорить негодяя к трем месяцам тюрьмы и испортить ему все будущее. Но можно было и обойтись маленьким штрафом и извинением перед назойливым Бергтором Эрнбергом.

— Консул Опперман хочет поговорить с вами, — доложила горничная.

Йоаб Хансен задумчиво допил кофе. Визит Оппермана не был для него неожиданностью. Мужчины обменялись рукопожатием и выжидающе покосились друг на друга. Конечно же, дело шло об Иваре. «Мануэла» должна отчалить сегодня вечером, время терять нельзя, цены на рыбу растут, и получен исключительно выгодный заказ с острова Вестман. Поэтому очень важно избежать потери времени и Опперман пришел просить судью оказать ему услугу и отменить или хотя бы отложить возбуждение дела против Ивара.

Судья ответил громко и отчетливо, хотя в уголках его глаз притаилась хитринка:

— Отложить при теперешнем положении дел нельзя, Опперман. Мы будем вынуждены отправить капитана вашего судна под полицейским эскортом в столицу. От меня этого потребуют.

Опперман бесцеремонно подмигнул судье и слегка ударил его по плечу:

— О Хансен, мы знать друг друга, правда? Умные торговцы поддерживать друг друга. Вы делать мне услуга, я делать вам услуга. Я давать ваша торговля лучший шанс, давать большой скидка, большой кредит…

— Торговле моей сестры, — поправил судья.

— Торговля ваша сестра, — согласился Опперман. — Я оставлять ей партия чудная одежда, продается, как свежий хлеб, оставлять ей партия прекрасная новая обувь, у других такой нет, прекрасный шоколадный печенье, очень редкий товар. Мы говорить об это, о Хансен, большой преимущество. Я всегда давать вам преимущество и дешевая покупка.

Судья задумчиво пожевал губами.

— Одному оптовику в столице пришлось уплатить двести тысяч крон штрафа за обман инспектора по ценам, — сказал он и выжидающе покосился на Оппермана.

— Я знать, — спокойно улыбнулся Опперман. — Он вести себя очень глупо, о! Заставить поставщик писать фальшивый счет и оба делить излишки. О, очень глупо и нагло!

— Да, гораздо выгоднее быть в дружбе с инспектором по ценам, — сказал судья, и жестокая складка залегла у него на переносице. — Вы большие друзья с инспектором по ценам, Опперман?

Опперман опустил глаза и добродушно засмеялся:

— Да, судья, инспектор цен очень приятный человек, он рассказывать такие смешные истории. Он также рассказывать, что вы его очень хороший друг.

Опперман неожиданно поднял глаза, и мужчины обменялись быстрым взглядом.

— Мы можем говорить о много, — сказал Опперман. — Будем говорить, будем молчать? А, судья, будем молчать?

Судья взглянул на часы и слегка свистнул:

— Ой-ой! Я тороплюсь. Но… что касается бедного дурачка Ивара Бергхаммера, то вы знаете, что я лично никому зла не желаю…

— О! — проговорил Опперман, радостно поддерживая эту мысль, и потер руки. — Именно, Хансен! Люди говорить: «Он такое горячее сердце, этот Хансен, он всем хотеть добра!»

— Я еще ничего не обещал, — сказал судья. — Я ничего не могу обещать…

Опперман сделал вид, что он этого не слышал.

— А с Бергтором Эрнбергом мы всегда уладить, — улыбнулся он. — Только дать деньги Национальный союз молодежи!

Мужчины снова обменялись рукопожатием и несколькими незначащими замечаниями о ветре и погоде, избегая глядеть друг другу в глаза.

В дверь снова постучали. Вошел директор школы Верландсен. Старый учитель был бее шляпы, глаза его энергично сверкали за толстыми стеклами очков.

— Я слышал, сегодня ночью Ивар из Кванхуса устроил скандал?.. Что ты намерен делать, Йоаб Хансен?

Судья посмотрел на часы и пробормотал что-то о нападении и телесных повреждениях.

Из белой бороды учителя выглянули коричневые зубы.

— Ты хочешь его наказать, Йоаб? Я понимаю, что это не мое дело, но… я учил вас обоих и знаю парня из Кванхуса. Он, в сущности, хороший парень, виновата во всем проклятая водка. И эти опасные плавания по военной зоне. Я знаю и тебя, Йоаб, и знаю, что ты…

— Да-да, мне самому досталось, — сказал судья, — но я далек от личной мести. Другое дело, что я, как судья, должен защищать…

Белая голова учителя качнулась в сторону:

— Ивар, конечно, вел себя как осел, я его поступок не оправдываю, Йоаб Хансен. Но если его накажут… я хочу сказать, что это будет позор и для него, и для нас всех, а больше всего для его старого отца и сестер. Он — единственный сын Элиаса. Он поставил семью на ноги, не правда ли, Йоаб? Теперь в Кванхусе хорошо живется, благодаря храброму юноше там царит благополучие. Правда, Йоаб? А мы помним, как они были бедны, часто терпели нужду, и ведь не по своей вине. Они-то всегда были работяги. И если все благополучие теперь разлетится в прах только из-за того…

Маленькая кислая улыбочка показалась на жующих губах судьи. Он пожал плечами.

— Йоаб Хансен! — проникновенно произнес учитель, касаясь указательным пальцем выреза на жилете судьи. — Подумай о том, что поставлено на карту. Ты сам человек состоятельный, дела у тебя идут блестяще, твое предприятие процветает, и этому можно только радоваться. Но подумай о семье из Кванхуса и пощади ее, Йоаб, если только это возможно!

— Все это хорошо, учитель Верландсен, — сказал судья. — Это прекрасно, что вы за него ходатайствуете. Но предприятие, о котором вы говорите, принадлежит не мне, а моей сестре Масе Хансен. Вы знаете так же хорошо, как и я сам, что я никому не желаю зла. Но я не могу обещать ничего определенного. Однако, раз уж вы принимаете это так близко к сердцу, поговорите сами с Бергтором Эрнбергом, уговорите его. Он, конечно, питает к вам глубокое уважение. Вот тогда вы сделаете доброе дело!

Учитель схватил руку судьи и изо всех сил потряс ее. Старик был растроган, он несколько раз глотнул воздух, кивнул и вышел, так и не вымолвив ни слова. Да и сам судья был, пожалуй, растроган.

— Я поистине никому зла не желаю, — пробормотал он про себя и потрогал шишку на лбу.

Учитель Верландсен стрелой помчался в контору Саломона Ольсена, чтобы, встретиться с молодым Эрнбергом. Бергтор тоже был его учеником. Он всегда был упрямым и вздорным, но договориться с ним все же, наверное, можно. Во всяком случае, время терять нельзя. Он посмотрел на часы; поворачивая за угол магазина Масы Хансен, он чуть не попал под новенький серый автомобиль, который мчался по главной улице. Учитель ухватился за амортизатор резко затормозившей машины, и она протащила его по мостовой. У него слетели очки. Наконец машина остановилась, из нее выскочил высокий человек и обнял его. Без очков учитель не мог разглядеть, кто это, но по голосу и по датскому языку узнал консула Эрика Тарновиуса.

— Ничего, ничего, — сказал Верландсен, — я ничуть не пострадал. Вы не виноваты, это я, старый увалень, не посмотрел по сторонам, я, наверное, никогда не привыкну к нынешнему уличному движению!

Консул нашел очки учителя, они не разбились. Он усадил старика в машину и отвез его на другую сторону залива. Здесь он снова пожал руку учителю и принес ему тысячи извинений. Затем сел за руль и с облегчением вздохнул.

«Могло произойти еще одно несчастье, — подумал он. — Причем во много раз хуже того, другого. То, пожалуй, и не такое уж несчастье. Правда, счастьем это тоже не назовешь. Но, может быть, теперь все уладится. Капитан Гилгуд сказал, что парень — сын фабриканта».

Консул подъехал к кромке воды, остановился, закурил сигару. Опустил стекло и вдохнул свежий морской воздух.

Да, похоже, что все уладится, спасибо милейшему капитану Гилгуду. Может уладиться. Может уладиться. Консул принял решение. Жене он ничего не скажет, пока все не утрясется. А что касается самой Боргхильд, то вряд ли она станет упрямиться, теперь, когда она так подавлена. Он поговорит с ней наедине. Она согласится.

Консул протянул было руку к стартеру, но отдернул ее и снова погрузился в раздумье. Иногда нужно ведь и передохнуть.

Он еще не оправился от шока, испытанного им, когда Мария в отчаянии сообщила ему, что их шестнадцатилетняя дочь беременна и даже не знает, кто ее соблазнитель. Вначале все казалось безнадежным. Скандала не избежать. Но когда первое оцепенение прошло, он взял быка за рога, отправился к своему приятелю капитану Гилгуду и все ему рассказал. В первую очередь нужно было найти отца ребенка. Тарновиус питал тайную надежду, что он все-таки найдется и, может быть, окажется приличным человеком. Одно только замужество дочери было бы уже огромным облегчением.

Миссия унизительная. Гилгуд, этот бесподобный человек, конечно, проявил величайшее понимание и показал себя истинным другом. Но тщательное расследование, проведенное им с большим тактом, к сожалению, не дало результатов. Боргхильд ничего не могла сказать о своем соблазнителе, кроме того, что это молодой солдат по имени Чарльз. Поистине скудная основа для поисков. Ведь множество молодых солдат зовут таким обыкновенным именем, как Чарльз, и устроить девушке очную ставку со всеми ними, чтобы она указала нужного, было бы и мучительно для нее да и, несомненно, безрезультатно. Настоящий Чарльз мог уехать, мог бы и отрицать все, а если бы даже он и признался, могло оказаться, что он уже женат, он мог оказаться и мерзавцем, так что для девушки было бы большим несчастьем выйти за него.

Но Гилгуд каким-то чудом нашел парня из медицинского персонала, который согласился жениться на Боргхильд. Правда, он рядовой, но все-таки не совсем уж бог знает кто, поскольку он сын фабриканта. Капитан знаком с ним лично и может поручиться, что это порядочный парень.

Некоторое значение имеет и тот факт, что у юноши прямо-таки невероятно звучное имя — Чарльз Гордон.

Таким образом, риска никакого. В худшем случае, если совместная жизнь не наладится, молодые впоследствии смогут разойтись. К тому же этому Гордону скоро уезжать и не известно, придется ли снова с ним увидеться.

Так обстояло дело после секретного совещания, которое консул Тарновиус и капитан Гилгуд провели сегодня утром. На прощанье Гилгуд сказал, что все это прямо как в кино. В этом замечании была доля истины. Жаль только, что одну из главных ролей в фильме приходилось играть самому консулу. Но боже благослови чудотворца Гилгуда! Теперь Тарновиус отправится домой, пригласит дочь проехаться на машине и поставит ее в известность о своем решении.

Отец Чарльза Гордона был не фабрикант, а скромный садовник, занимающийся еще и изготовлением мармелада. Фабриканта по той или иной причине сделал из него Гилгуд. Но вообще-то не капитан предложил Чарльзу жениться на соблазненной девушке, это была идея самого Чарльза, и ему пришлось долго убеждать капитана, что он действительно на это готов.

Позже он с трудом пытался объяснить самому себе, почему он это сделал. Он ничего не знал о девушке, капитан только по секрету показал ему ее фотографию. Никакого расчета тут быть не могло, поскольку Гилгуд ни словом не обмолвился о материальном положении девушки. И не из-за идиотской доброты, как, наверное, думал капитан. Жажда приключений? Но эротическое приключение можно пережить иначе и более интересно.

«Нет, вот в чем дело: несмотря на твои двадцать четыре года, ты никогда не решался познакомиться с девушкой обычным образом, — цинично говорил он сам себе, сидя в маленькой армейской машине рядом с капитаном Гилгудом. — Да у тебя и времени на это никогда не было. Ты был слишком увлечен роялем, музыкой. У тебя не было ни времени, ни мужества и для солдатской службы. Ты всегда предпочитал играть влюбленному в музыку Гилгуду или заводить пластинки и спорить о музыке с Харрингтоном и Горацием Юнгом — двумя музыкантами. Это просто каприз, авантюра».

Каприз… «Capriccio — прозвучал в его ушах энергичный голос Харрингтона. — Presto Capriccio furioso». И вдруг он не смог удержаться от улыбки. Он увидел, что и капитан с помощью сигареты борется с улыбкой. Они отвернулись каждый в свою сторону, пока это не прошло, и потом капитан сказал: «Дело серьезное, Гордон. Это — судьба».

Машина остановилась перед новой виллой из гранулированного бетона, это был прямо-таки замок в доморощенно-мавританском стиле, светло-розовый, как детская попка, с балконом, выходящим на море, с верандой, купальней и бог знает чем еще. Был еще и сад, наполненный ароматом осенних цветов, которые росли на изящных клумбах между дорожками. Большая, хорошо выдрессированная овчарка важно вышла им навстречу. Чарльз Гордон смущался и чувствовал себя персонажем восточной сказки. В висках у него стучало, когда он вместе с капитаном поднимался по широкой лестнице, выложенной плитами под мрамор. Калиф, ищущий приключений.

Боргхильд Тарновиус, дрожа от волнения, наблюдала за ним из окошечка ванной. Она встала на табуретку и выглядывала в узенькое сводчатое окошко. Нет, это не он, но это она знала заранее. Настоящий Чарльз был совсем иной. Этот — черноволосый, стройный или даже худой. У него благородная внешность, гораздо более благородная, чем у широкоплечего, краснощекого капитана Гилгуда.

Тот, настоящий, был совсем не такой, он походил на кудрявого бойскаута. Их свела Ревекка, служанка, у нее был дружок, товарищ Чарльза, рыжий солдат. Вчетвером они отправились в поле, лежали и курили. Боргхильд видела, как Ревекка отдавалась своему дружку, и сделала то же самое, причем все произошло очень быстро, поскольку она боялась поздно вернуться домой. Позже Ревекка ругала ее за то, что она была неосторожна. Чарльза она больше не видела. Ревекка сообщила ей, что он уехал в Италию, что он женат и у него двое детей. Так это приключение и кончилось. Боргхильд встречалась потом втайне с другими солдатами, гуляла с ними по полям, но была более осторожна, чем с Чарльзом. Потом жалела об этом, поскольку оказалось, что она «попалась» уже в первый раз.

Боргхильд спрыгнула с табуретки. Голова у нее шла кругом, она ничего не понимала. Поправила волосы перед зеркалом. Как все странно! Теперь ее будут продавать. Волна сладкого ожидания пронизала все ее тело, она чуть было не расплакалась, но взяла себя в руки. Лучше быть проданной, чем жить под надзором председательницы Христианского союза и слушать лицемерные наставления ее и родителей.

Чарльз Гордон поздоровался с консулом Тарновиусом и, к своему изумлению, услышал собственные высокопарные извинения. Слова слетали с его уст сами собой, образуя великолепный букет. Он глубоко сожалел о своем необдуманном поступке, о непростительной опрометчивости, но ему никогда бы и в голову не пришло бежать от ответственности. И так далее. Консул был совершенно сбит с толку и одновременно растроган, а капитан Гилгуд только слушал разинув рот, но вдруг поднялся и строгим голосом сказал:

— Что за чепуха, Гордон! Вы с ума сошли!

Смущенный Чарльз замолчал и покаянно опустил очи долу. Его одолевало волнующее ощущение нереальности происходящего. Как будто он стоял загримированный на сцене, изображая кого-то, и вдруг услышал, как зрители выкрикивают его настоящее имя.

— Я думаю, молодым людям надо поговорить наедине, — сказал консул капитану.

Он взял Гордона под руку и повел в другую комнату.

— Одну минуту, — сказал он, — моя дочь сейчас придет.

Чарльз внезапно остался один. Им овладело почти нестерпимое волнение. Он слушал, как консул открывал бутылки с содовой в соседней комнате. Испуганно оглядывал большую комнату, уставленную дорогой старинной мебелью. Здесь не экономили. В углу стоял рояль черного дерева. Его охватило страстное желание сесть за него и сыграть что-нибудь бурное, например этюд Шопена опус 25, № 10. Но тут портьеры раздвинулись и показалась его будущая жена. Какая молоденькая! Она была очень возбуждена, глаза ее метали молнии и избегали его взгляда. У нее темно-рыжие волосы, она в серовато-лиловом, словно перламутровом, платье. Она закусила нижнюю губу, прерывисто дышала, ноздри ее дрожали. Вдруг открыла рот, ловя воздух.

Чарльз растерялся. Все это ему не по силам. Он задрожал, на нервной почве у него заболели зубы. Им овладела обычная проклятая робость перед женщинами, бурное чувство стыда и раскаяния. Он не может больше играть эту идиотскую комедию, он погиб. Подобно жалкому школьнику, понимающему, что он проваливается на экзамене, он как лунатик подошел к молодой женщине и протянул ей руку.

Я хорошо понимаю, что вы сердитесь, — пролепетал он. — Прошу вас простить меня.

Боргхильд беспомощно пожала ему руку, по-прежнему избегая его взгляда. Он ощутил тепло от ее близости, благоухание ее волос, а иссиня-черный взгляд вдруг взглянувших на него глаз зажег в нем бурю чувств, ему захотелось обнять ее, но она отвела его в сторону, в самый укромный уголок комнаты, взяла его обе руки в свои и приложила к глазам. Рот ее по-прежнему был открыт, она в тихом изумлении качала головой, сжимая его руки.