Обличить намерен я

лжи природу волчью:

Часто, медом потчуя,

нас питают желчью,

Часто сердце медное

златом прикрывают,

Род ослиный львиную

шкуру надевает.

С голубиной внешностью

дух в разладе волчий:

Губы в меде плавают,

ум же полон желчи.

Не всегда-то сладостно

то, что с медом схоже:

Часто подлость кроется

под атласной кожей.

Замыслы порочные

скрыты речью нежной,

Сердца грязь прикрашена

мазью белоснежной.

Поражая голову,

боль разит все тело;

Корень высох — высохнуть

и ветвям приспело.

Возглавлять вселенную

призван Рим, но скверны

Полон он, и скверною

все полно безмерной —

Ибо заразительно

веянье порока,

И от почвы гнилостной

быть не может прока.

Рим и всех и каждого

грабит безобразно;

Пресвятая курия —

это рынок грязный!

Там права сенаторов

продают открыто,

Там всего добьешься ты

при мошне набитой.

Кто у них в судилище

защищает дело,

Тот одну лишь истину

пусть запомнит смело:

Хочешь дело выиграть —

выложи монету:

Нету справедливости,

коли денег нету.

Есть у римлян правило,

всем оно известно:

Бедного просителя

просьба неуместна.

Лишь истцу дающему

в свой черед дается —

Как тобой посеяно,

так же и пожнется.

Лишь подарком вскроется

путь твоим прошеньям.

Если хочешь действовать —

действуй подношеньем.

В этом — наступление,

в этом — оборона:

Деньги ведь речистее

даже Цицерона.

Деньги в этой курии

всякому по нраву

Весом, и чеканкою,

и сверканьем сплава.

В Риме перед золотом

клонятся поклоны,

И уж, разумеется,

все молчат законы.

Ежели кто взяткою

спорит против права —

Что Юстиниановы

все ему уставы?

Здесь о судьях праведных

нету и помина —

Деньги в их суме — зерно,

а закон — мякина.

Алчность желчная царит

в Риме, как и в мире:

Не о мире мыслит клир,

а о жирном пире;

Не алтарь в чести, а ларь

там, где ждут подарка,

И серебряную чтят

марку вместо Марка.

К папе ты направился?

Ну так знай заране:

Ты ни с чем воротишься,

если пусты длани.

Кто пред ним с даянием

появился малым, —

Взором удостоен он

будет очень вялым.

Не случайно папу ведь

именуют папой:

Папствуя, он хапствует

цапствующей лапой.

Он со всяким хочет быть

в пае, в пае, в пае —

Помни это каждый раз,

к папе приступая.

Писарь и привратники

в этом с папой схожи,

Свора кардинальская

не честнее тоже.

Если, всех обславивши,

одного забудешь, —

Всеми разом брошенный,

горько гибнуть будешь.

Дашь тому, дашь этому,

деньги в руку вложишь,

Дашь, как можешь, а потом

дашь и как не можешь.

Нас от многоденежья

славно в Риме лечат:

Здесь не кровь, а золото

рудометы мечут.

К кошельку набитому

всем припасть охота;

Раз возьмут и два возьмут,

а потом без счета.

Что считать на мелочи?

Не моргнувши глазом,

На кошель навалятся

и придушат разом.

Словно печень Тития,[290]

деньги нарастают:

Расточатся, явятся

и опять растают.

Этим-то и кормится

курия бесстыдно:

Сколько ни берет с тебя,

все конца не видно.

В Риме все навыворот

к папской их потребе:

Здесь Юпитер под землей,

а Плутон на небе.[291]

В Риме муж достойнейший

выглядит не лучше,

Нежели жемчужина

средь навозной кучи.

Здесь для богача богач

всюду все устроит

По поруке круговой:

рука руку моет.

Здесь для всех один закон,

бережно хранимый:

«Ты мне дашь — тебе я дам» —

вот основа Рима!