Вершина знаний, мысли цвет, —

таким был университет.

А нынче, волею судеб,

он превращается в вертеп.

Гуляют, бражничают, жрут,

книг сроду в руки не берут,

для шалопая-школяра

ученье — вроде бы игра.

В былые дни такой пострел

всю жизнь над книжками потел,

и обучался он — учти —

до девяноста лет почти.

Ну, а теперь — за десять лет

кончают университет

и в жизнь выходят потому,

не научившись ничему!

При этом наглости у них

хватает поучать других.

Нет! Прочь гоните от дверей

таких слепых поводырей.

Неоперившихся птенцов

пускают наставлять юнцов!

Барашек, мантию надев,

решил, что он ученый лев!

Смотри: сидят, упившись в дым,

Григорий и Иероним

и, сотрясая небеса,

друг друга рвут за волоса.

Ужель блаженный Августин[272]

погряз в гнуснейшей из трясин?

Неужто мудрость всех веков

свелась к распутству кабаков?!

Мария с Марфой, это вы ль?[273]

Что с вами, Лия и Рахиль?[274]

Как смеет гнилозубый хлюст

касаться чистых ваших уст?!

О добродетельный Катон![275]

Ты — даже ты! — попал в притон

и предназначен тешить слух

пропойц, картежников и шлюх.

То гордый дух былых времен

распят, осмеян, искажен.

Здесь бредни мудростью слывут,

а мудрость глупостью зовут!

С каких же, объясните, пор

ученье — блажь, прилежность — вздор?

Но если названное — тлен,

что вы предложите взамен?!

Эх, молодые господа,

побойтесь Страшного суда!

Прощенья станете просить —

да кто захочет вас простить?!