Серый заяц, озираясь

На лугу, увидеть смог,

Как пустилась наутек,

Влажных трав едва касаясь,

Пара стройных, быстрых ног.

Зря ль девчонка прочь спешила,

Зря ль бежала, что есть сил,

Если Виллема любила,

Если Герхард сзади был?

Природа, сколько ж сил, сноровки и чутья

Потребовалось, чтоб такое обаянье,

Такую красоту вложить в одно созданье,

Чтоб родилась на свет любимая моя!

Как научилась ты из быстрых слов ручья

Внезапно извлекать ярчайшее сиянье

Возвышенной души, в привычном одеянье

От глаз людских ее величие тая?

Тону в разгадке я той силы неизвестной,

Которая устам с улыбкою небесной

И неземным очам прекраснейшей дана.

Богинею считать ее готов отныне,

Но чудеса творить положено богине,

Она своей рукой снять боль мою должна.

Чтобы спрятать в глубине

Любящего сердца горе,

Лебедь белая у моря

Шепчет, жалуясь волне:

Без него тоскливо мне,

Он угрюмее, чем вьюга,

Он холодный, как родник,

Он колючий, как тростник,

Краше он, чем солнце юга.

Младенец, юный плод, с утробной тихой дремой

Расставшийся и в жизнь приотворивший дверь,

На радость и отца и матери теперь

В скопление страстей, в дотошный день влекомый,

Тебя уже нашел твой жребий незнакомый,

И от него не раз узнаешь ты, поверь,

Что зла нет без добра, нет счастья без потерь,

Что страх навеки слит с надеждою искомой.

Но если чересчур жестоким будет рок,

Пусть вопреки ему наш милосердный бог

От смертоносных стрел тебя хранит надежно,

А если ты судьбе все время будешь мил,

То сколько б от нее даров ни получил,

Благодари за все и трать их осторожно.

Когда всемирный свет слепому от рожденья

Вдруг зренье подарил, слепой был потрясен.

Игру тонов и форм открыл впервые он

И, восприняв их ритм, застыл от возбужденья.

Возникли перед ним дворцов нагроможденья:

Могущество людей в величии колонн.

Но более всего он солнцем был пленен.

Уста молчали — дух кричал от наслажденья.

Электра[289], так и ты, мне душу озарив,

Тепло своей души ей щедро подарив,

Вернула то, чего меня судьба лишила.

И сердце жаждало, мою покинув грудь,

Ниц пасть перед тобой, к твоим стопам прильнуть,

Тебе хвалу воздать за все, что ты свершила.

Стремительный старик, покоя никогда

Не знающий, вперед летящий, словно птица,

Что скоростью с тобой попробует сравниться?

Ты ветер обогнать способен без труда.

О время, твой полет сметает города,

Престолы и дворцы, державы и границы;

Ты разрушаешь все, что прочностью гордится.

Зачем же для меня ты медлишь иногда?

Любимая, теперь, когда ты не со мною,

Пугает каждый день меня своей длиною,

Медлительность его едва-едва терплю.

Но время зря, увы, я все же погоняю,

И, вероятно, день тем больше удлиняю,

Чем больше я его, страдая, тороплю.

Галатея, даль уже светла.

Ах, не надо торопиться,

Ночь все длится.

Ах, не надо торопиться, то луна взошла.

Галатея, это солнца свет.

Разве утро наступило?

Двух не било.

Разве утро наступило? Двух еще ведь нет.

Галатея, на небо смотри.

Прав ты, милый, очевидно.

Как обидно!

Прав ты, милый. Очевидно, это свет зари.

Если б ночь до вечера продлить!

Чтобы нас не разлучало

Дня начало,

Чтобы не могло начало дня нас разлучить.

Ну, прощай, пора, любимый мой!

Нет, мой свет, без поцелуя

Не уйду я.

Твой последний поцелуй позволь забрать с собой.

Ты придешь ли вечером опять?

Тише! Мать нам помешает,

Коль узнает.

Но к тебе приду я снова, пусть узнает мать.

Мне разжать объятия невмочь!

Новый день уже все ближе.

Отпусти же!

Как тебе я благодарен за такую ночь!

Пока Петрарки дух витал за облаками,

Прах гения земля надежно берегла.

Но мстительный болван явился и со зла

Могилу осквернил нечистыми руками.

Послушай, лжегерой с куриными мозгами,

Тебя не ждет отнюдь за подвиги хвала!

Взбесившегося ты напоминал козла,

Который тень пронзить попробовал рогами.

И прах, что с первых дней за духом вслед стремился,

Но двести с лишним лет в сырой земле томился,

За то, дурак, тебя готов благодарить,

Что наконец сумел он выйти из могилы,

Вновь обрести свой дух, ему прибавить силы

И новых лавров блеск Петрарке подарить.

О время, почему помчалось ты стремглав,

Когда с любимой я обрел все счастье снова?

За что ты обошлось со мною так сурово?

В чем оказался я перед тобой неправ?

Ты, древнее, живешь, увы, не испытав

Той силы, что в себе любви скрывает слово.

Я плакать был готов, по ритму стука злого

Завистливых часов о гневе их узнав.

Ах, мастер, ты часы чинил нам аккуратно.

Но что сломалось в них той ночью, — непонятно.

Они решили бить три раза каждый час.

Когда же срок пришел расстаться нам с любимой,

Замедлили они свой бег неудержимый,

Пробив за целый день едва-едва шесть раз.

Когда светлейший бог за вожжи золотые

Хватается своей горячею рукой

И, желтый диск достав из глубины морской,

С людей срывает сны, тяжелые, густые,

Когда поля, луга и улицы пустые

Спешит наполнить вновь собою шум людской,

Все радуется дню. И радостью такой

Полны вершины гор и берега крутые.

Но прочим звездам днем на небе места нет.

За свой престиж боясь, их гасит солнца свет,

И ни одна звезда не смеет встретить Феба.

И ты, моя любовь, едва войдя в меня,

Поведала душе о наступленье дня,

Который всех других прогнать способен с неба.

Люблю, люблю, люблю — звучало в тишине,

Пока любимых губ касался я губами.

Не знаю, как тремя короткими словами

Все мысли спутала любимая во мне,

Которые, увы, пришедшего извне

Значения трех слов не понимали сами.

И то, что в этот миг возникло между нами,

Сумела лишь она расшифровать вполне.

О, сердца моего бесценная награда!

В ее душе моя была укрыться рада.

Но день от поздних звезд очистил небосклон.

И вместе с ними вдруг любовь исчезла тоже.

Но как же могут сны так быть на явь похожи

И как же может явь так походить на сон!

Сударыня, коль беречь

Рифмованные посланья

Вам негде, без колебанья

Швырните их прямо в печь.

Не страшно, что они снова

Встретятся там с огнем,

Ибо когда-то в нем

Рождалось каждое слово.

Могиле этой оказала честь Христина Хофт[291] последним сном своим.

Всех больше счастье в жизни заслужив, она всех меньше наслаждалась им.