Когда я отдохнуть сажусь под тень берез,

Амур, отбросив лук, садится на пенечке.

Когда пишу стихи — и он кропает строчки.

Коль плачу — удержать и он не может слез.

Когда пожалуюсь, что много перенес,

Предупреждает он: «Знай, это лишь цветочки!»

Порою, оторвав полоску от сорочки,

Врачует рану мне, что сам же и нанес.

Когда невесел я — со мною вместе тужит,

И днем и по ночам мне провожатым служит,

В сражении щитом прикроет иногда.

Куда б я ни пришел — его увижу вскоре.

Охотно делит все: и радости и горе.

Короче — он со мной повсюду и всегда.

Бегут за днями дни, как волны в океан,

Бесшумно небеса свершают путь извечный.

О смертный! Ты в своей гордыне бесконечной

Не ведаешь, что жизнь твоя — сплошной обман.

Прошелестят года, как ветры дальних стран.

Мгновенно пролетит срок жизни быстротечной.

Смерть грубо оборвет наш карнавал беспечный,

И суеты мирской рассеется туман.

Один умрет, как раб, раздавленный судьбою.

Другой тоску любви уносит за собою.

Блеск славы одному, другому — шум войны.

Желаниям людским нет ни конца, ни края.

Но для чего, скажи, игра страстей пустая,

Коль в землю навсегда вернуться мы должны?

Здесь пал Икар,[269] тот молодой смельчак,

Вознесшийся в небесные пределы.

Он пал! Пучина схоронила тело

Среди стихий. Не каждый гибнет так!

Блажен, кто к небу сделал первый шаг,

В неведомое плыть — безумцев дело.

Блажен, чью смерть поэзия воспела,

Кто славой победил столетний мрак.

Так новую стезю открыла смелость.

Ему в безбрежный мир взлететь хотелось,

Герой к звездам направить путь посмел.

Им жажда подвига руководила.

Цель — небеса, а океан — могила.

Бывает ли прекраснее удел?

О сон, я для тебя все припасу, что надо:

Вино из погреба и черный мак из сада.

Ты крылья опусти над старой Ализон.

Ее веретено останови, о сон!

Перст этот скрюченный, дрожащий неужели

Не упадет с ее замусленной кудели?

Сомкни ее уста, коснись ее очей.

До самого утра не дай проснуться ей.

А я тем временем пригрею сиротинку,

Что рядом с Ализон вздыхает под сурдинку.