Нету горлинки моей.[242]

Я не слышу песен милой,

Полететь бы мне за ней.

Жаль тебе любви своей,

Мне ведь тоже все постыло:

Нету горлинки моей.

Верен ты, но я верней.

Полюбил я до могилы,

Полететь бы мне за ней.

Так зови и слезы лей!

Жалуюсь и я уныло:

Нету горлинки моей.

Нет прекрасней и светлей,

Но вернешь ли птицу силой?

Полететь бы мне за ней.

Так зову я много дней.

Счастье, ты мне изменило!

Нету горлинки моей.

Полететь бы мне за ней.

Я знаю: все течет, все бренно изначала,

Ряд грозных перемен страну любую ждет,

И все, что родилось, когда-нибудь умрет,

И есть всему конец, как есть всему начало.

Я знаю: суждено нам, людям, счастья мало,

И вслед за светлым днем день горестный придет,

И постоянства нет, как жизни без забот,

Ведь сохранять его лишь небесам пристало…

Но с верой предков я расстаться не хочу,

«Меняйте короля, законы!» — не шепчу,

Хоть не могу взирать спокойно и беззлобно,

Как трижды за шесть лет несчастная страна,

И завоевана и опустошена,

Добычей делалась вражды междоусобной[243].

Тюлена больше нет… Скончался он, увы!

Так воскресим его! Вполне возможно это.

Преемником шута вы сделайте поэта:

Поэты и шуты — родня, согласны вы?

Ведь оба — бедняки, беспечнее их нету;

Обоим дела нет до суетной молвы;

Обоих рассердить легко — уж таковы!

Импровизируют и шутки и сонеты.

Хоть на одном — берет, а на другом — колпак,

Не видно, кто из них — поэт, а кто — дурак:

Ведь рифма звонкая — такая ж погремушка.

Одно различие найду, пожалуй, сам:

Весьма благоволит к безумцам и шутам,

А нас не жалует Фортуна-потаскушка.