Над изумрудною волной,

В стране прекрасной и счастливой,

Где травы были свежи и нежны, —

Стоял пастух в тени лесной;

В его венке листы оливы

С иной листвою были сплетены;

И пел он в третий день весны,

Встречая светлый блеск денницы;

Столь звонок был его напев,

Что в кронах множества дерев

Влюбленным эхом отзывались птицы, —

К светилу очи обратив,

Он пел на сладостный мотив:

«Скорее двери отвори,

Пастух небес благословенный, —

Дай маю раньше времени блеснуть;

Пускай чудесный блеск зари

Красой сияет несравненной;

Серебролукий, благосклонен будь —

Держи как можно выше путь;

Пускай сестра твоя родная

Поспит подоле, чем всегда, —

Но с нею за звездой звезда

Взойдет на небеса, красой блистая, —

Так ты в далекие года

На выпас выгонял стада.

О ель, о светлая ольха,

О кипарис в речной долине,

О скалы, о десятки ручейков,

Внемлите рифмам пастуха —

Пусть агнец маленький отныне

Вовек не устрашается волков,

И будет дольний мир таков:

Пускай богаче с каждым годом

Цветет иссохший вертоград,

Даруя сладкий виноград,

И древние дубы точатся медом, —

И пусть по руслу ручейка

Бегут потоки молока.

В цветы оденется земля;

Покинув дикие пределы,

Лесные звери одолеют страх,

Доверчиво придут в поля;

Пускай Эроты бросят стрелы

И весело играют на лугах

И на зеленых берегах;

Неугомонны, неустанны,

Пусть нимфы нежные поют;

Пускай танцуют там и тут

Смеющиеся фавны и Сильваны;

И пусть лазурный небосвод

Ни бури, ни дождя не шлет.

Безмерно чистая душа

На свет явилась в наше время

И оболочку дивную нашла;

Она как солнце хороша,

Но мне несет страданий бремя,

Мне не желает ни добра, ни зла,

Но мой покой навек взяла, —

Я, на заре поднявшись рано,

В лесах изрезал каждый бук,

И нынче все стволы вокруг

Мне шепчут «Амаранта!» непрестанно, —

Она не хочет мне помочь,

И я рыдаю день и ночь.

Покуда средь лесов и гор

Лесные звери обитают,

Покуда сосны столь же высоки

И ясень ветви распростер,

Покуда ручейки впадают,

Журча, в приветливую гладь реки,

И в сменах счастья и тоски

На свете хорошо влюбленным, —

Благословенно имя той,

Что не встречается со мной,

Меня тираня нравом непреклонным, —

И тем, что в мире есть она,

Вся жизнь моя озарена.

О, попроси, канцона, чтоб сегодня

Она приветлива была,

И радостна, и весела».

Здесь пал Икар. Здесь каждая волна

Следы крылатого хранит поныне.

Здесь путь его закончился в пучине,

И поколеньям зависть суждена.

Да, эта смерть вполне искуплена,

Паденье привело его к вершине.

Блажен, кто так погиб, о чьей кончине

Песнь пропоют в любые времена.

Таится радость в неизбывном горе:

Он, словно голубь, взмыл за облака

И принял гибель в голубом просторе, —

Но именем его уже века

Необозримое грохочет море.

А чья могила столь же велика?

Если бы злая Любовь мне на родине жить разрешила

Иль умереть на руках матери, если бы те

Песни, что ныне едва небольшую составили книжку,

Мог бы я продолжать в том же, где начал, краю, —

Верно, тогда бы презрел я Парок неумолимых,

Черное веретено, пряжи печальную нить,

Не схоронила б меня Либитина[54] в безвестной могиле

И не исчезло б мое имя в остывшей золе.

Ныне лесов и озер мне отраду придется покинуть,

В хоре Пермесских дев не прозвучит мой напев,

То, что муза моя мне внушила в юные годы,

Больше уж я не отдам на исправляющий суд.

Так же срезает серп колосья нежные в поле,

Так бесперых птенцов хищник уносит из гнезд.

Боги! Ужели Синце́р растает в воздухе легком

И не избегнуть ему участи общей — костра?

Ты же, возлюбленный Сангр, коли так велит Немезида

И не дано никому волю ее одолеть,

Доски разбитой ладьи собери, — все, что вынесут волны,

После того как пойду я, сокрушенный, ко дну,

Маны[55] окликни мои, что блуждать по берегу будут,

И на могильном холме эти стихи начертай:

«Здесь я, Акций[56], лежу. Надежда почила со мною,

Но и по смерти моей не умирает Любовь».

Я увидала, зажглась и, оплакав отвергнутой участь,

Стала лишь голосом я, отзвуком, ветром, ничем.

Ты пылала; огонь дотла несчастную выжег,

Остов иссушенный твой легкой распался золой.

Плакала ты; изошли глаза росой неизбывной,

И напитали твои слезы Себета[57] струи́.

Так почему же опять и пылать и плакать ты хочешь?

Быть осторожной учись, гибели горькой страшись!

Смерти вновь не ищи, не ищи себе новых мучений,

Радуйся, что за кормой скрылись утесы Сирен.