На ряду с бретонцами во Франции, валлийцами в английском Уэльсе и горными шотландцами ирландцы являются сейчас одним из четырех осколков, сохранивших до сих пор свое национальное обличье, некогда великого кельтского племени, занимавшего в V–IV веках до н. э. наибольшую часть Европы (Британские острова, Галлия, Северная Италия, значительная часть Германии, Балканского полуострова и Испании), — племени, бывшего носителем довольно высокой и сложной материальной культуры. Сначала теснимые германцами, затем покоренные почти всюду римлянами, они в самом начале Средних веков сохранили независимость лишь на Британских островах, откуда путем вторичной иммиграции в V веке захватили Арморику — нынешнюю Бретань. До XII века, а частично и до самого конца Средних веков, им удалось удержать в четырех названных областях свою политическую независимость. Еще сейчас в этих четырех районах в значительной мере сохранились старые быт и нравы, родной язык и литература на нем, весь национальный уклад жизни.

Самым крупным очагом кельтской культуры в Средние века была именно Ирландия. Это была единственная страна на западе Европы, куда не ступала нога римского легионера. Не все в ее культуре было исконно кельтским. Когда в VI веке до нашей эры кельты со своей первоначальной родины, находившейся в западных областях нынешней Германии, пришли в качестве завоевателей на Британские острова, они нашли страну заселенной первобытными племенами. Эти последние — пикты, атекотты, каледонцы и др. — вероятно, были родственны иберам, занимавшим в доисторические времена Пиренейский полуостров и значительную часть Галлии. Покорив и ассимилировав их, кельты, в свою очередь, сами подверглись сильному их влиянию, значительно, повидимому, задержавшему их культурное развитие. Это выразилось не столько в заимствовании бытовых черт и воззрений, неизвестных кельтам, сколько в том, что, оказавшись среди племен, переживавших еще более раннюю стадию родового строя, кельтские пришельцы нашли обстановку, укрепившую архаические черты этого строя, еще не изжитые ими самими. Назовем к примеру употребление каменных орудий (с обработкой металлов кельты познакомились на континенте уже около 1000 года до н. э.), систему матриархата (наследование по женской линии), обычай «кувады», — следы чего сохранились в ирландских сагах[3].

Обращенная в христианство в V веке, главным образом, благодаря миссионерской деятельности св. Патрика, Ирландия с конца VIII до конца X века подвергалась набегам норвежских и датских викингов, одно время утвердившихся на юго-востоке острова, в Дублине, и причинивших стране великое разорение. В XII веке произошло завоевание Ирландии англо-норманнами, однако власть английских королей долгое время была чисто номинальной, пока в XVI веке не совершилось окончательное подчинение Англии. В эпоху борьбы и в последовавшую за ней эпоху порабощения предания родной старины были предметом величайшей любви всего народа. Но творчески за это время они мало обогатились. Их формирование и развитие произошло в эпоху независимости Ирландии и может считаться уже закончившимся к X веку. Труднее ответить на вопрос, к какому времени относится их первое возникновение, ибо скептицизму ученых исследователей трудно примириться со свидетельствами необычайной древности, которые, повидимому, в них содержатся.

Оставляя в стороне баснословные предания полумифического характера о смене племен в Ирландии, где боги смешаны с людьми и где события отнесены ко временам Вавилонской башни и праотца Ноя, уже саги уладского цикла (иначе называемого циклом Кухулика) притязают на необычайную древность. Именно местные хроники относят жизнь Конхобара и Кухулина — двух протагонистов этого цикла — ко времени начала нашей эры. Можно ли здесь довериться известному положению, согласно которому «первое возникновение эпического предания одновременно событию, породившему его»? Так как письменность возникла в Ирландии только с первым появлением христианства, то есть в V веке, то пришлось бы допустить, что предания эти, имевшие прозаическую, иначе говоря, особенно хрупкую форму, сохранились в устной традиции в течение почти полутысячелетия! А вместе с тем встает другой, более общий вопрос: можно ли доверять показаниям самих хроник, окончательная редакция которых относится самое раннее к XI веку? Существовали ли в действительности Конхобар и Кухулин? Быть может, их имена попали в хроники из легендарных преданий, сложившихся не в I веке, а значительно позже, и уже хроникеры отнесли события их мнимой жизни к I веку? Подобный скептицизм оказывается, однако, неосновательным.

Прежде всего, ирландские хроники, начиная со сведений о событиях III века н. э., заслуживают довольно большого доверия. Компилируя из весьма разнообразных источников, они, тем не менее, в основном поразительно согласуются между собой. Показания их, которые относятся к событиям, имевшим место в соседних странах (например, в Уэльсе или в Шотландии), и которые не могут восходить к письменным источникам, но стали известны лишь из устного предания, в точности подтверждаются иноземными памятниками. Древнейшие записи о затмениях, ныне астрономически проверенные, оказались безукоризненными. Важным свидетельством являются также генеалогии разных родов, образующие канву повествования хроник. Эти генеалогии были необычайно распространены и отдельно, вне хроник. Нет, быть может, другого народа, у которого бы они так тщательно хранились, как у ирландцев. Причина этого в том, что на них в древней Ирландии были основаны права земельного владения. При обилии земельных тяжб ясно, что всякий истец не преминул бы оспаривать родословную своего противника, если бы в ней можно было заподозреть ошибку; этого, однако, почти никогда не случалось. Простираясь на десятки поколений, ирландские родословные во всех редакциях, в том числе приводимых в хрониках, сходятся между собой в основном, а иногда даже в малейших частностях. Приходится, повидимому, признать у ирландцев необычайную устойчивость устного предания. Это, впрочем, типично и для других кельтских племен. Еще Цезарь упоминал о множестве поэм, которые заучивались наизусть в школах галльских друидов и, очевидно, передавались в устной форме из поколения в поколение без изменений. То же самое, без сомнения, имело место и в Ирландии дохристианского периода; впрочем, как мы увидим ниже, такое устное обучение продолжалось в ней и после христианизации.

Итак, вполне вероятно, что события, послужившие исторической основой для сказаний о Кухулине, действительно происходили около начала нашей эры. Но одновременно ли самим этим событиям возникновение дошедших до нас сказаний о них? И здесь приходится тоже склониться к утвердительному ответу. Не говоря уже о первобытной дикости изображенных в этих сказаниях нравов или о следах архаической культуры (как, например, упоминание каменного оружия), можно привести несколько определенных исторических доводов в пользу их глубокой древности. Вот два из них. Согласно хроникам, — а раз мы вступили на путь доверия к ним, то нет основания не верить и здесь, — в 332 году произошло разрушение Эмайн-Махи, древней столицы уладов; между тем, саги о Кухулине систематически упоминают Эмайн-Маху как центр области и ни разу не называют Айлех, исторически сменивший ее. Далее, согласно хроникам, в 130 году произошел передел Ирландии, причем из смежных частей пяти старых областей была создана в центре страны новая, шестая — Миде, в качестве надела верховного короля Ирландии. Между тем, древнейшие саги, постоянно ссылаясь на старое, пятерное деление страны, ни разу не упоминают даже самого имени Миде. Если, таким образом, приходится признать, что они сложились, во всяком случае, раньше средины II века н. э., то после этого принципиально уже ничто не мешает допустить еще более древнее возникновение их. Отметим кстати, что историческая основа этих древнейших саг подтверждена и раскопками, произведенными в XIX веке, совсем так, как раскопки Шлимана подтвердили историческую основу Илиады: устройство крепостей, найденная утварь, оружие и т. д. оказались в точности соответствующими описаниям всего этого, которые содержатся в сагах.

Иначе обстоит дело со вторым героическим циклом саг, циклом Финна — того самого, который под именем Фингала прославился благодаря Макферсону. Хотя хроники, упоминая его, относят события его жизни к III веку н. э., есть серьезные основания полагать, что это фикция. Повидимому, сказания о Финне возникли не ранее IX века, притом под скандинавским влиянием. Если прототип его не какой-нибудь викинг (как это предполагал один немецкий исследователь), то это — древний мифический образ, поздно и своеобразно оживший в народных сказаниях. Не будем, однако, задерживаться на этом вопросе, так как саги цикла Финна (часто называемого, менее правильно, циклом Оссиана) не включены в настоящий сборник.

Что касается, наконец, разнообразных саг, не входящих ни в уладский цикл, ни в цикл Финна, то время их возникновения весьма различно. Древнейшие из них, каковыми по большей части являются предлагаемые нами во втором отделе сборника, зародились в промежуточный период, примерно в VI–VII веках. По своему стилю и общему характеру они также занимают среднее положение между обоими упомянутыми циклами.

Вернемся к циклу Кухулина. Если некоторые из его саг появились в зачаточной своей форме около начала н. э., то это, конечно, не значит, что другие из них не могли возникнуть позднее. Несмотря на консервативность рассказчиков, цикл разрастался и изменялся с течением времени. Процесс шел в двояком направлении: во-первых, усложнялись старые сюжеты и возникали новые; во-вторых, новые поколения зачастую непроизвольно налагали на саги отпечаток своего времени, своих воззрений, вкусов и интересов. Кое в чем, например, проявилась, начиная с V века, христианизация саг, вообще говоря, довольно слабая. Она сказалась не столько в коренных заменах или прибавках к тексту, которые часто бывает нетрудно выделить, сколько в затушевывании слишком яркого языческого элемента. Лишь в IX веке в судьбе цикла произошло значительное изменение. Опустошения, производимые в это время по всей стране викингами, побудили ревнителей старины позаботиться об охране эпических национальных преданий. Приходилось спасать дорогие рукописи от огня и меча, приходилось людям пера и слова ютиться в защищенных местах, собирая вокруг себя свои ценности. Это дало повод для общего пересмотра эпического материала. Старые саги, отрывочно-эпизодические, разрозненные, нередко противоречивые в разных их редакциях, были трудами грамотеев-монахов и светских литераторов собраны вместе, согласованы и объединены в обширные компиляции, тщательно переписанные. Более поздние списки этих компилятивных рукописей, восходящие к XI–XII векам, и сохранили нам эти саги в том виде, в каком мы их предлагаем в нашем переводе.

Таким образом саги эти, прежде чем принять свой окончательный вид, жили и развивались уже в течение семи-восьми веков. Поэтому, говоря о быте, в них отразившемся, приходится иметь в виду не какой-либо один, точно ограниченный период, а всю указанную эпоху в целом, отдельные моменты которой наложили на саги свои последовательные наслоения. Однако архаическая основа в сагах настолько преобладает над новшествами, что практически можно считать эти саги отражающими состояние Ирландии языческой эпохи и лишь самых первых времен христианства, то есть примерно с III по VII век н. э.