В тот самый день, когда Мёнгиль наконец подружился с Чхонёном, отец Кёнпхаля, дядюшка Чан, встал раньше всех в доме: нужно было идти на мельницу. Крестьяне везли теперь зерно каждый день, пора была страдная.

Вчера вечером перед уходом домой он, как всегда, прибрал инструмент, протёр маслом мотор, тщательно подмёл пол. «На мельнице должен быть полный порядок!» — любил говорить дядюшка Чан и сам строго придерживался этого правила.

Солнце чуть золотило край неба, когда Чан снял тяжёлый замок и не спеша вошёл в помещение. Он надел свой старый комбинезон, пустил мотор. Мотор загудел ровно и сильно, и вдруг в ровное это гудение ворвался совсем другой, резкий, захлёбывающийся звук. Дядюшка Чан рванул на себя рубильник, но было уже поздно: от мотора валил чёрный дым, пахло горелым маслом. «Что же это, а?» — растерялся Чан. Руки его дрожали. Он бросился к мотору. Сомнений не было — мотор был испорчен.

Отец Кёнпхаля тяжело опустился на ящик, в котором хранил инструменты. Он не стыдился своих слез: никто их не видел.

Сколько времени он просидел так? Наверное, много. Во всяком случае, когда дядюшка Чан вышел на улицу, солнце уже плыло по синему небу. Надо было идти в правление, рассказать о том, что вышел из строя новый, с таким трудом выпрошенный и так необходимый деревне мотор. Отец Кёнпхаля вздохнул, вытер глаза рукавом и побрёл к большому белому дому…

Через полчаса о том, что случилось, знала уже вся деревня. Возле мельницы молча стояли крестьяне. Пришли члены правления, секретарь партийной организации Хенгю́. Пришёл и милиционер — худой, длинный как жердь Чхон.

Внимательно осмотрев мельницу, Чхон попросил людей отойти подальше и стал ходить вокруг неё, глядя на землю, будто увидел там что-то очень для себя интересное.

Мать Мёнгиля стояла неподвижно, молча, бледное её лицо было безучастным, почти спокойным — казалось, она не поняла ещё, какое случилось несчастье. Рядом с ней, склонив седую голову, стоял Хенгю и что-то тихо ей говорил.

Когда-то Хенгю работал в одной партийной ячейке вместе с отцом Мёнгиля, потом вместе с ним партизанил. После гибели отца Мёнгиля он остался лучшим другом его жены и сына. Мёнгиль, бывало, целыми днями пропадал у него, да и Хенгю частенько заглядывал в их маленький домик.

Сейчас мать Мёнгиля, как и всегда в тяжёлую минуту своей жизни, ждала от него помощи, и другие ждали, он знал это.

— Товарищ Сунбо́,— обратился Хенгю к отцу Кёнпхаля,— когда вы ушли вчера с мельницы?

Дядюшка Чан с горестным выражением лица развёл руками:

— Да разве я помню? Часов десять небось уже было…

— А кто заходил к вам последним? — вступил в разговор милиционер.

— Кажется, дед Чхонсе́… Да-да, он…— От волнения отец Кёнпхаля никак не мог собраться с мыслями.— Он ещё принёс молоть кукурузу. Часов в десять, правильно…

Крестьяне напряжённо вслушивались в эту беседу. Но вот кто-то негромко сказал:

— Не иначе, свои это сделали…

И словно бомба разорвалась вдруг в толпе. Все зашумели, заговорили:

— А то как же, ясно — свои…

— Кто последний был, тот и мотор испортил…

— Говорят, песок сыпанули.

Из-за чьего-то плеча выглянуло круглое лицо Пак Пхунсама.

— Э-э-э…— начал он.— Вчера ночью я видел, как Чинтхэ́ тащил на спине мешок с мельницы…

— Какой Чинтхэ? Тот, что за свиньями ходит? — заорал старик Чо: он был туговат на ухо и всегда кричал что есть мочи.

Хенгю спокойно посмотрел на Пака.

— В котором часу это было? — спросил он.

Пак Пхунсам, казалось, только и ждал этот вопрос:

— Да часов в десять…

— А куда он мешок потащил? — снова встрял в разговор неугомонный старик Чо.

— Ясно куда: в свинарник! — быстро повернулся к нему Пак.— Он же всегда приходит на мельницу за отрубями…— Пак горячился всё больше и больше.— Всё на моих глазах было,— размахивал он руками.— Я как раз на поле вышел, взглянуть, идёт ли вода… Он мне показался ужас каким подозрительным!..

Пак оглядел притихших односельчан и прибавил, таинственно понизив голос:

— Я говорю: «Куда идешь, мельница-то на замке!» А он: «Ничего, говорит, дядюшка Чан мне мешок с отрубями у дверей оставляет».

Чинтхэ хорошо знали в деревне. Когда-то он батрачил у здешнего помещика, потом одним из первых вступил в кооператив. Был он честным и добрым и пользовался у людей большим уважением. Ничего удивительного в том, что он пришёл на мельницу поздно, не было: Чинтхэ вечно чуть ли не до ночи возился со своими питомцами и всюду искал для них пропитание.

Пак Пхунсам, видя, что его слова не произвели должного эффекта, сгустил краски:

— Чинтхэ сказал мне, что отрубей у двери совсем мало, что он, пожалуй, выломает доску и залезет внутрь, поглядит, нет ли чего в самой мельнице.

И Пак победоносно оглядел крестьян: ну, что, мол, теперь скажете?

В толпе зашептались. Пхунсам, конечно, известный болтун, но придумать такое?.. И тут в разговор вступил Хенгю. Его речь была краткой.

— Давайте-ка по домам,— твёрдо сказал он.— А с этим делом мы разберёмся…

Днём Чинтхэ вызвали в правление, где ему передали слова Пхунсама. Чинтхэ спокойно выслушал их, пожал плечами, а потом сказал, что никакого Пака вчера он не видел, что он вообще не встречал его несколько дней. А на мельнице он действительно был, взял мешок с отрубями — тот, что оставил ему у дверей Чан, и ушёл. Вот и всё! Никаких досок он не ломал.

— Ну иди и не сердись, пожалуйста, что мы тебя вызвали,— сказала, выслушав его, мать Мёнгиля.

Чинтхэ молча надел кепку и вышел. А члены правления ещё долго сидели за длинным столом, обсуждая это неслыханное происшествие. Ясно, конечно, что Чинтхэ ни при чём. Но кто же, кто это сделал?..

А по деревне уже ползли упорные слухи о том, что не кто иной, как Чинтхэ, испортил новый мотор. Люди верили и не верили досужим домыслам. Один — горячая голова — прибежал вечером к свинарнику и бросил прямо в лицо Чинтхэ:

— Ты, собака! Это ты сломал наш мотор?..

У Чинтхэ от обиды и возмущения даже слезы на глазах выступили. Он ничего не сказал, повернулся к обидчику спиной и продолжал заниматься своим делом.

Да, Чинтхэ ничего не ответил односельчанину и, как ни странно, многие сомневающиеся почему-то поверили в то, что Чинтхэ — преступник, заговорили о том, что скоро его арестуют и будут судить. Соседи Чинтхэ, знавшие его много лет, пытались защитить старика, но их голоса тонули в хоре деревенских сплетен.

— Был бы не виноват, дал бы за такие слова! — судачили кумушки.

Чинтхэ отмалчивался. Он и прежде был нелюдим, а теперь и вовсе перестал бывать на людях.

И тогда Хенгю попросил мать Мёнгиля снова созвать правление.

— Как же так, товарищи? — сказал он.— Про человека плетут невесть что, а мы молчим? Надо сказать всем, что Чинтхэ невиновен…

Через день собрали собрание.

— Хватит болтать чепуху! — выступила на нём мать Мёнгиля.— Давайте лучше думать, что делать с мотором.

— А что думать? — улыбнулся дядюшка Чан.— Ремонтировать надо! Я уже начал. Думаю, сумею наладить…

Последние его слова утонули в аплодисментах.

Мёнгиль узнал про мотор одним из последних. В тот день он сидел у Чхонёна и объяснял ему всё, что тот пропустил.

Муниль с Кёнпхалем ворвались в маленький дворик.

— Ты знаешь, что вчера вечером в мотор кто-то насыпал песок? — прямо с порога закричал Кёнпхаль.— Знаешь, что мотор теперь не работает?..

У Мёнгиля от изумления даже карандаш из рук выпал.

— Да-да! — не дав ему сказать ни слова, возбужденно продолжал Кёнпхаль.— Отец ничего не знал. Пришел утром, включил. Мотор как зарычит… И всё!.. Сломался…

Мёнгиль помолчал, потом прищурился. Казалось, какая-то нежданная мысль пришла ему вдруг в голову.

— Песок, говоришь? — задумчиво переспросил он.

— Ну да! Я сам видел! Сам! — Кёнпхаль говорил от волнения всё быстрей и быстрей.

Муниль сжал кулаки.

— Эх, показали бы мне того мерзавца…— процедил он сквозь зубы.— А вообще-то надо поговорить с дядюшкой Чаном, когда всё уладится.

Он осторожно вынул из кармана немного промасленного песка. Это было на него похоже! Такой уж Муниль обстоятельный парень: всё всегда хочет посмотреть своими глазами, пощупать своими руками.

Кёнпхаль ударил себя кулаком в грудь:

— Ну попадись мне эта гадина!..

Мёнгиль молчал. Он думал о дядюшке Чане: «Представляю, как он расстроился! Полгода клянчил новый мотор, потом искал к нему всякие там запасные части, смазывал, разбирал— и вот тебе на́! Получил!»

— Знаешь, пришёл милиционер! — вытаращив глаза, шепотом сообщил Кёнпхаль.— Всё ходил вокруг мельницы, а потом знаешь чего Пак выдумал?..

Мёнгиль почти не слушал приятеля. «Как там мать? — думал он.— Сколько она колебалась, прежде чем купить мотор. Всё высчитывала, хватит ли денег. Со мной советовалась…»

— Послушай,— вдруг прервал он Кёнпхаля.— Ведь вы вчера ночью видели этого самого «нечистого духа», да?

— Ну да,— кивнул Кёнпхаль и подозрительно покосился на Мёнгиля: опять на смех поднять хочет?

Но Мёнгиль и не думал смеяться.

— Расскажи-ка, куда пошел от коровника этот «дух»?

Муниль внимательно посмотрел на Мёнгиля.

— Ну, к мельнице… в переулок…

— А откуда он появился?

— Не знаю,— пожал плечами Муниль.

— И я не знаю,— подхватил Кёнпхаль.—Знаешь, Мёнгиль, ниоткуда он, наверное, не появлялся, он просто возник… Ну, как все духи…

— Значит, исчез он в том переулке, что ведет к мельнице? — переспросил Мёнгиль.

Ребята кивнули.

— Слушай, а почему ты об этом вспомнил? — встрепенулся Кёнпхаль, но Мёнгиль молчал.

«Значит, им не показалось,— думал он.— Они и вправду видели «нечистого духа». Только это был человек, и шёл он к мельнице… А что, между прочим, делал он у коровника? И как он в один миг перемахнул через ограду?»

Мысли лихорадочно обгоняли друг друга. Надо сказать матери, поговорить с ней!..

Мать пришла поздно вечером, после собрания.

— Ты ужинал? — устало спросила она.

— Да, а ты, мама?

— Я не хочу…

Она вынула из кармана свою неизменную записную книжку, положила на стол, провела рукой по седеющим волосам и вдруг спросила:

— Правда, что ребята видели вчера ночью какое-то странное существо?

Мёнгиль кивнул.

— Значит, правда?.. — переспросила мать.— Расскажи-ка мне об этом подробнее.

И она приготовилась слушать.