Одну девушку убили, а потом оживили. Дело было так, что родным сказали, что девушка убита, но не отдали её (все вместе ехали в автобусе, но во время взрыва она стояла впереди, а родители сидели сзади). Девушка была молоденькая, пятнадцати лет, и её отбросило этим взрывом.

Пока вызывали скорые, пока развозили раненых и погибших, отец держал девочку на руках, хотя ясно было, что она умерла, и врач констатировал смерть. Потом девушку всё-таки надо было увезти, но отец и мать сели в ту же скорую и доехали со своим ребёнком до морга.

Она лежала на носилках как живая, но не было ни пульса, ни дыхания. Родителей отправили домой, они не хотели уходить, но ещё не время было отдавать им тело, предстояли всякие необходимые в нашем правосудии и судебной медицине вещи, а именно вскрытие и установление причин.

Однако отец, человек, обезумевший от горя, да ещё и глубоко верующий христианин, решил свою девочку украсть. Он отвёз домой жену, она была уже почти без сознания, выдержал разговор с тёщей, разбудил соседку-медичку и попросил у неё белый халат, а затем, взяв все деньги, какие были в доме, поехал к ближайшей больнице, нанял там пустую скорую (было два часа ночи) и с носилками и парнишкой-медбратом, одетый в белый халат, проник в ту больницу, где держали его девочку, спустился от охранника по лестнице в подвальный коридор, спокойно вошёл в морг, там никого не было, нашёл своего ребёнка, с медбратом положил её на носилки и затем, вызвав грузовой лифт, поднял свою ношу на третий этаж, в хирургическую реанимацию. Он всё изучил тут, пока они ждали решения вечером, в приёмном покое.

Там он отпустил медбрата и после недолгого разговора с дежурным реаниматором, после вручения ему денежной пачки, передал свою дочь в руки врача, в отделение интенсивной терапии.

Поскольку медицинского заключения при ней не было, доктор, видимо, решил, что родитель вызвал скорую и частным порядком привёз больную (скорей, умершую) в ближайшую больницу. Врач-реаниматор прекрасно видел, что девочка неживая, но ему очень нужны были деньги, жена только что родила (тоже девочку), и все нервы этого реаниматора были на пределе. Его мама не полюбила его жену, и обе они плакали по очереди, ребёночек тоже плакал, а тут ещё ночные дежурства. Надо было искать деньги и снимать квартиру. Того, что предложил ему сумасшедший (явно) отец этой мёртвой царевны, было достаточно на полгода жизни в снятой квартире.

Не говоря ни слова, врач взялся за дело, как будто перед ним действительно был живой человек, только велел отцу переодеться во всё больничное и положил его рядом на койку в той же интенсивной терапии, поскольку этот больной был полон решимости не покидать свою дочь.

Девушка лежала белая как мрамор, лицо немыслимой красоты, а отец смотрел на неё, сидя на своей кровати, каким-то странным взглядом. Один зрачок у него всё время уезжал в сторону, а когда этот сумасшедший моргал, веки его разлипались с большим трудом.

Врач, понаблюдав за ним, попросил сестру сделать ему кардиограмму, а затем быстро вкатил этому новому больному укол. Отец быстро вырубился. Девушка лежала как спящая красавица, подключённая к аппаратуре. Врач хлопотал над ней, делая всё возможное, хотя никто уже теперь его не контролировал этим уезжающим взором. Собственно говоря, этот молодой доктор был фанатиком, для него не существовало в мире ничего более важного, чем тяжёлый, интересный случай, чем больной, неважно кто, без имени и личности, на пороге смерти.

Отец спал, и во сне он встретился со своей дочерью. То есть он поехал её навещать, как ездил к ней за город в детский санаторий. Он собрал какую-то еду, почему-то всего один бутерброд с котлетой посредине, только это. Он сел в автобус (опять в автобус) летним прекрасным вечером, где-то в районе метро «Сокол», и поехал в какие-то райские места. В полях, среди мягких зелёных холмов, стоял огромный серый дом с арками высотой до неба, а когда он миновал эти гигантские ворота и вошёл во двор, то там, на изумрудной лужайке, прямо из травы бил такой же высоченный, как дом, фонтан, одной слитной струёй, которая распадалась вверху сверкающим султаном. Стоял долгий летний закат, и отец с удовольствием прошёлся к подъезду направо от арки и поднялся на высокий этаж. Дочь встретила его немного смущённо, как будто он ей помешал. Она стояла, поглядывая в сторону. Как будто здесь протекала её личная, собственная жизнь, которая уже его не касалась. Какое-то её дело.

Квартира была огромной, с высокими потолками и очень широкими окнами, и выходила на юг, в тень, к фонтану, который был сбоку освещён заходящим солнцем. Фонтан бил ещё выше окон.

– Я привёз тебе бутерброд с котлетой, как ты любишь, – сказал отец.

Он подошёл к столику под окном, положил на него свой свёрток, подумал и развернул его. Там лежал странный бутерброд, два кусочка дешёвого чёрного хлеба. Чтобы показать дочери, что внутри котлета, он разъединил кусочки. Внутри лежало (он сразу это понял) сырое человеческое сердце. Отец забеспокоился, что сердце неварёное, что бутерброд нельзя есть, завернул его обратно в бумагу и неловко произнёс:

– Я перепутал бутерброд, я привезу тебе другой.

Но дочь подошла поближе и посмотрела на бутерброд с каким-то странным выражением на лице. Тогда отец спрятал свёрточек в карман и прижал ладонью, чтобы дочь не отобрала.

Она стояла рядом, опустив голову, с протянутой рукой:

– Дай мне, папа, я голодная, я очень голодная.

– Ты не будешь есть эту гадость.

– Нет дай, – тяжело сказала она.

Она тянула к его карману свою гибкую, очень гибкую руку, но отец понимал, что, если дочка отберёт и съест этот бутерброд, она погибнет.

И тогда, отвернувшись, он вытащил свёрток, открыл его и стал быстро есть это сырое сердце сам. Тут же его рот наполнился кровью. Он ел этот чёрный хлеб с кровью.

«Вот я и умираю, – подумал он, – как хорошо, что я раньше, чем она».

– Слышите меня, откройте глаза! – сказал кто-то.

Он с трудом разлепил веки и увидел, как в тумане, разъехавшееся вширь лицо молодого доктора.

– Я вас слышу, – ответил отец.

– Какая у вас группа крови?

– Такая же, как у дочки.

– Вы уверены?

– Да, это точно.

Тут же его подвезли куда-то, перевязали жгутом левую руку, ввели в вену шприц.

– Как она? – спросил отец.

– То есть, – занятый делом, тоже спросил врач.

– Жива?

– А как вы думали, – мельком ответил врач.

– Жива?!

– Лежите, лежите, – воскликнул милый доктор.

Отец лежал, слыша, как рядом кто-то хрипит, и плакал.

Потом уже хлопотали над ним, и он опять уехал куда-то, опять было зелено кругом, но тут его разбудил шум: дочь, лёжа на соседней койке, громко хрипела, как будто ей не хватало воздуха. Отец смотрел на неё сбоку. Её лицо было белым, рот приоткрылся. Из руки отца в руку дочери шла живая кровь. Он сам чувствовал себя легко, он торопил ход крови, хотел, чтобы она вся излилась в его ребёнка. Хотел умереть, чтобы она осталась жива. Затем он оказался всё в той же квартире, в огромном сером доме. Дочери не было. Он тихо пошёл её искать, осмотрел все углы этой роскошной квартиры со многими окнами, но никого живого не нашёл. Тогда он присел на тахту, а потом прилёг. Ему было спокойно, хорошо, как будто дочь уже устроилась где-то, живёт в радости, а ему можно и отдохнуть. Он (во сне) стал засыпать, и тут появилась дочь, вихрем вступила в комнату, сразу оказалась рядом, как вертящийся столб ветра, завыла, затрясла всё вокруг, впилась ногтями в сгиб его правой руки, так что вошла под кожу, сильно закололо, и отец закричал от ужаса и открыл глаза. Врач только что вколол ему в вену правой руки укол.

Девочка лежала рядом, дышала тяжело, но уже не так хрипела. Отец привстал, опершись на локоть, увидел, что его левая рука уже свободна от жгута и перебинтована, и обратился к врачу:

– Доктор, мне надо срочно позвонить.

– Что звонить, – откликнулся доктор, – пока звонить нечего. Ложитесь, а то и вы у меня… поплывёте…

Но перед уходом он дал всё-таки свой радиотелефон, и отец позвонил домой жене, однако никого не было. Жена и тёща, видимо, рано утром одни поехали в морг и теперь метались, ничего не понимая, где труп ребёнка.

Девочке было уже лучше, но она ещё не пришла в сознание. Отец старался остаться рядом с ней в реанимации, делая вид, что умирает. Ночной доктор уже ушёл, денег у несчастного больше не было, однако ему сделали кардиограмму и пока оставили, видимо, ночной доктор о чём-то всё-таки договорился или же кардиограмма была плохая.

Отец размышлял о том, что предпринять, – спуститься вниз он не мог, звонить не разрешали, все были чужие, занятые. Он думал, что же сейчас должны чувствовать его две женщины, его «девочки», как он их называл всех скопом – жена и тёща. Сердце его сильно болело. Ему поставили капельницу, как и девочке.

Затем он заснул, а когда проснулся, дочки рядом не было.

– Сестра, а где девочка, здесь лежала?

– А что вы интересуетесь?

– Я её отец, вот что. Где она?

– Её повезли на операцию, не волнуйтесь и не вставайте. Вам нельзя.

– А что с ней?

– Не знаю.

– Милая девушка, позовите доктора!

– Все заняты.

Рядом стонал старик, за стеной кто-то, похоже, что молодой врач, видимо, проделывал какие-то манипуляции со старухой и переговаривался с ней как с деревенской дурочкой, громко и шутливо:

– Ну… Бабуля, супу хочешь? (Пауза.) Какого супу хочешь?

– М-м, – мычала старуха каким-то нечеловеческим, жестяным голосом.

– Хочешь грибного супу? (Пауза.) С грибами хочешь? Ела с грибами суп?

Вдруг старуха ответила своим жестяным басом:

– Грибы… с рогами.

– Ну молодец, – крикнул врач.

Отец лежал и беспокоился, где-то делают операцию его девочке, где-то сидит ополоумевшая от горя жена, рядом дёргается тёща… Его посмотрел молодой врач, опять сделали укол, наступил сон.

Вечером он тихо встал и, как был, босой, в одной рубахе, пошёл вон. Добрался до лестницы незамеченным и пошёл вниз по холодным ступеням, как привидение. Спустился до подвального коридора, пошёл по стрелке, на которой было написано «Отделение патанатомии».

Тут его окликнул какой-то тип в белом халате:

– Больной, вы что тут?

– Я из морга, – вдруг ответил отец, – я заблудился.

– Как это из морга?

– Я вышел, но там остались мои документы. Я вернулся, но где это?

– Ничего не понимаю, – сказал этот белый халат, взял его под руку и повёл по коридору. А потом всё-таки спросил: – Вы что, встали?

– Я оживел, никого не было, пошёл, а потом решил всё же вернуться, чтобы зафиксировали.

– Чудно, – ответил провожатый.

Они пришли в отделение, но там их встретил матом фельдшер. Отец выслушал все его возражения и спросил:

– И дочь моя здесь, она должна была поступить после операции.

Он назвал фамилию.

– Да нету, нету её! Все мозги проели! Утром искали! Нет её! Всех тут раком поставили! Этот ещё психбольной! Из дурдома сбежал, что ли? Откуда он?

– Там в переходе между корпусами пасся, – ответил белый халат.

– Да вызывай ты охрану, – опять заматерился фельдшер.

– Дайте мне позвонить домой, – попросил отец. – Я вспомнил, я в реанимации лежал на третьем этаже. Память отшибло, я после взрыва на Варшавке сюда попал.

Тут белые халаты замолчали. Взрыв на Варшавке произошёл сутки назад. Его, дрожащего, босого, отвели к столу, где стоял телефон.

Жена взяла трубку и тут же стала рыдать:

– Ты! Ты! Где ты бродишь! Её труп увезли, мы не знаем куда! А ты шляешься! И ни копейки в доме! Даже на такси не могли найти! Ты забрал, да?

– Я, я был без сознания, попал в больницу в реанимацию…

– Где, в какую?

– В ту же, где была она…

– А где она? Где? – выла жена.

– Я не знаю, я сам не знаю. Я совсем раздетый, привези мне всё. Стою тут в морге босиком. Это какой номер больницы?

– А что тебя туда понесло, ничего не понимаю, – продолжала рыдать жена.

Он дал трубку белому халату. Тот спокойно, как ни в чём не бывало, сообщил адрес и повесил трубку.

Фельдшер принёс ему халат и какие-то стоптанные, корявые тапки, пожалел, видимо, живого человека, и отправил к посту охраны.

Туда приехали жена и тёща с распухшими, похожими старыми лицами, одели его, обули, обняли, наконец выслушали, счастливо плача, и все вместе стали ждать на диванчике, потому что им сказали, что их девочке сделали операцию, и она в реанимации, и что положение средней тяжести.

Через две недели она уже начала ходить, отец водил её гулять по коридорам и всё время повторял, что она была жива после взрыва, это просто шок, шок. Никто не заметил, а ему сразу стало ясно.

Правда, он молчал насчёт того сырого человеческого сердца, которое ему пришлось съесть, чтобы его не съела она. Но ведь то же было во сне, а во сне не считается…