Сначала они летели в абсолютном небесном раю, как это и полагается, среди ослепительно синего пейзажа, над плотными курчавыми облаками. Стюардесса была уже не своя, ихняя, в дивной белой полотняной форме без пуговиц, подавала преимущественно напитки нездешнего вкуса. Пассажиры все как один полуспали, утомлённые, и когда Лина пошла через весь самолёт в хвостовое отделение, её поразил одинаково жёлтый цвет лиц летящих, одинаково чёрные причёски. Она даже испугалась, как будто полк солдат переносили с места на место. Солдаты эти одинаково спали, утомлённо откинувшись и приоткрыв тёмные запёкшиеся рты. Или это было целое посольство далёкой южной страны.

Затем наступила ночь. Лина никогда ещё так долго и далеко не летала, она провела часть ночи в туалете, где смотрела в выпуклое окно. Там были видны звёзды, вверху, по бокам и далеко внизу, где эти звёзды прямо-таки можно было перепутать с туманно светившимися огнями посёлков. Одиноко мчащаяся в ночной мгле, среди обилия звёзд, человеческая душа с восторгом наблюдала себя в центре мироздания, среди шевелящихся крупных, мохнатых светил в полной кромешной темноте. Одна среди звёзд! Лина даже заплакала. Она с трудом теперь вспоминала минуты расставания с семьёй, с родиной, у неё всё это смешалось в один утомительный клубок, который никак не удавалось распутать, что было вначале, а что потом. Волшебное появление Васи с билетами и разрешением на брак, какие-то сложные формальности, слёзы матери, когда Лину одевали сёстры в белое платье и спустили на каталке, на лифте, а там Вася взял Лину на руки и понёс в машину… Лина то ли теряла сознание, то ли её укачало в машине – во всяком случае, всё происшедшее она вспоминала как сон: глупая музыка, удивлённые, ужаснувшиеся люди по сторонам, зеркала, в которых отражался Вася с бородой и она, серая, истощённая, вся в белом кружеве, с запавшими глазами. Вася увозил Лину на самолёте лечиться. Перед отъездом всё-таки была сделана, видимо, запланированная операция, и всё, что было после операции, Лина уже не помнила. Какой-то вой матери, заглушаемый как бы подушкой, плач сына, который испугался музыки, цветов и лица Лины, очевидно; он плакал, как вообще плачут испуганные дети, при которых бьют или уводят, отцепляя от них, мать: громко, истошно визжал. Он был слишком мал, его надо было оставить при бабушке, поскольку Лине предстояла ещё раз операция в чужом городе, в чужой стране и с новым мужем, этим неизвестно откуда взявшимся Васей с бородой.

Вася этот вообще был миф, он появлялся раз в год, мелькал где-то в толпе, целовал руку, держа своей прохладной большой рукой, обещал Лине златые горы и будущее её сыну – но не сейчас, а вскоре. Потом. Сейчас, именно в тот момент встречи, ещё было нельзя. А потом – он обещал увезти её и сыночка, а также и мамашу в земной рай где-то далеко на берегу тёплого моря, среди мраморных колонн, летающих чуть ли не эльфов, короче, её ждало будущее Дюймовочки. А потом, когда Лина серьёзно заболела в свои тридцать семь лет, этот Василий стал объявляться чаще, нёс утешение, навещал после первой операции – пришёл, так трогательно, прямо в реанимацию, когда Лина Богу душу отдавала и лежала с капельницей, разглядывая на весу истощённую и прозрачную руку… Он прошёл в своём белом одеянии как в медицинском халате (он вообще обожал носить всё белое), единственное, что он был босиком, но его никто не заметил. Он хотел тут же прямо забрать Лину оттуда, увидев, в каком она виде и как сделали ей шов. Однако тут прибежала заполошная медсестра, отогнала Васю и сделала ещё укол, вызвала врача, и Вася исчез надолго. В следующий раз он опять пришёл прямо в больницу, всё объяснил, сказал, что мама её согласна и они с ребёнком будут взяты позже, им он оставит всё необходимое, а Лину надо брать прямо сейчас, потому что нельзя медлить. В той стране, где теперь жил этот Вася, лечили Линину болезнь, нашли вакцину и так далее. Лине, короче говоря, было всё равно, настолько она второй раз уже не сопротивлялась ни болезни, ни смерти. Её вели на сильных наркотиках, и она плавала как в тумане. Даже мысли о мальчике, о Серёженьке, не так мучили её. «А если бы я умерла, – сказала себе Лина, – было бы лучше? А так и я поживу, и их возьму к себе потом».

Вася, таким образом, всё оформил, хотя врачи настаивали на операции, говоря, что без операции больная не протянет и суток. Вася переждал операцию, всё оформил и явился забирать Лину опять прямо из реанимации. Её осторожно повезли, переодели, отчего она перестала видеть и слышать, а затем очнулась уже летящей в виду синего неба и бескрайнего, пустынного, пушистого поля облаков под самолётом. Лина очень удивилась, увидев, что сидит рядом с Васей и тем более пьёт какое-то лёгкое, искрящееся вино из бокала. Потом она даже встала – Вася спал, утомлённый хлопотами, – и пошла удивительно лёгкой походкой по самолёту. У неё ничего не болело – видимо, ей уже что-то вкололи местное, болеутоляющее.

Самолёт пронёсся очень низко над прекрасным, разворачивающимся внизу как большой макет городом со сверкающей рекой, мостами и громадным игрушечным собором. Это было очень похоже на Париж! И тут же начался грохот торможения, и самолёт своим тупым носом, широким, как окно в гостинице, буквально въехал, прогремев, как телега, и затрясшись, в тихий сад. Окно было с дверью и выходило на террасу, вдали блестела излучина реки с мостами и какая-то триумфальная арка.

– Плас Пигаль, – почему-то сказала Лина и указала Васе: – Смотри!

Вася пошёл открывать дверь на террасу, и началась сказочная жизнь.

Однако Лине пока ещё нельзя было ходить за реку, хотя лечение началось и продвигалось успешно. Вася уходил и целыми днями где-то пропадал. Он ничего не запрещал Лине, но было понятно, что и река, и собор, и тот чудесный город ещё очень далеко от неё. Пока же она стала потихоньку выходить из дома, бродить по одной-единственной улочке, поскольку сил ещё было мало.

Здесь, она заметила, все были одеты, как Вася, как самые лучшие дети-цветы, которых она видела в зарубежных кинофильмах. Длинные волосы, дивные тонкие руки, белые одежды, даже веночки. Правда, в магазинах имелось всё, о чём можно было мечтать, но, во-первых, Вася не оставлял Лине денег – всё, видимо, поглощало лечение, очень, наверно, дорогое. Во-вторых, отсюда было невозможно посылать посылки и почему-то даже письма. Здесь не принято было писать! Нигде ни клочка бумаги, нигде ни ручки. Не было никакой буквально связи – возможно, Лина попала как бы в карантин, в нечто переходное.

Там, за рекой, она видела бурлящую подлинную жизнь богатого иностранного города. Здесь тоже было всё: рестораны, магазины. Но не было связи. Лина передвигалась пока что, держась двумя руками за стенку, как новорождённая, как только научившийся ходить младенец. Когда Лина пожаловалась Васе, что она хочет в магазин, он тут же принёс ей кучу одежды – всякой, в том числе и ношеной, мужской, женской, детской, причём разных размеров. Принёс и чемодан обуви, как носят русским зарубежные друзья от всех знакомых. Среди одежды находились и серые мужские кальсоны, отчего Лина слегка смутилась. Бог знает что это были за вещи и чьи! И куда их было девать, Лина не знала, потому что она сама очень скоро начала носить всё Васино – что-то вроде белой сорочки и поверх белое платье из тонкого полотна. Роста они с Васей были одинакового, сложение Васи, здорового человека, было такое же, как и у истощённой Лины. Лина поплакала над этой одеждой, сказала вечером Васе, что очень хочет послать посылку Серёженьке и маме, и показала на две кучки. Вася нахмурился и промолчал, а наутро вся одежда исчезла.

Вася, как выяснилось, именно и работал тут, за рекой, в этом режимном посёлке, он не испытывал никакой надобности ездить за мосты к соборам и аркам, и Лине пришлось приспосабливаться к его тихому, размеренному существованию. Она, правда, знала, что всё может случиться, – по своей прежней жизни, – в том числе и то, что моложавый, моложе её, Вася кого-то полюбит и уйдёт. Он не любил Лину, этот бородатый Вася, хотя он её берёг от всех трудов. Пища являлась сама собой, одежда сверкала. Когда он это успевал? Их комната, в бреду Лины сохранившая черты летательного аппарата, выходила окном и дверью на террасу с белыми колоннами, но никакого счастья не получалось. Лина мужественно терпела свою разлуку с Серёженькой, матерью, подругами и другом по институту Лёвой, она понимала теперь, что её болезнь неизлечима и можно только стараться поддерживать нынешнее состояние – без болей, но и без сил, куда уж тут шумный Серёженька с его бурными слезами и красными от плача глазками! Куда уж тут её мама особенно, ядовито-приветливая, тоже слезливая! Здесь не было скорби и плача, здесь была другая страна. Лина сколько могла наблюдала этих парящих людей в белом, и их хороводы над рекой под однообразную музыку арф (глупейшее занятие, между прочим!), и их безмолвные посиделки за длинным общим столом в ресторане с бокалами местного дивного вина. Лина очень бы хотела поделиться мнением с подругами и мамой, хотя бы написать им о том, что всё хорошо, лечение идёт нормально, в магазинах всё есть, но нового не купишь – первое, что безумно дорого, а второе, что здесь такого не носят, а еда непривычная, хотя есть пока много нельзя и т. д. Что хочет послать Серёженьке и всем посылочку, но пока нет оказии, а почтовой связи между их государствами не существует. Лина таскалась по улицам, держась за всё, что попадало под руку, и мысленно сочиняла письма домой.

С течением времени Лина, однако, стала понимать, что с письмами дело обстоит безнадёжно. Вася твёрдо обещал насчёт приезда мамы и Серёженьки, особенно насчёт мамы. Но мама без Серёженьки? Или он без бабушки? «Со временем, – говорил бородатый Вася, – со временем».

Лина хотела начать что-то покупать к приезду мамы, но Вася дал ей понять, что к тому моменту всё образуется.

Здесь вообще как-то не суетились насчёт завтрашнего дня, здесь все очень, видимо, были заняты, но зато жизнь была организована идеально, стерильно, комфортно.

Вася работал в собственной книжной лавке, которую он приобрёл благодаря наследству от тётушки, но он не приносил Лине книг, так как она всё равно не понимала чужого языка, а на русском у них ничего не было. Сам Вася оказался по-русски неграмотным.

Наконец пришло то время, когда Лина освоила летящую походку аборигенов. Оказалось, что это очень просто. Надо было встать на какую-нибудь ступень повыше и сделать очень широкий шаг в воздух. Следующий шаг другая нога уже производила от толчка, и каждый дальнейший прыжок был всё более свободным и невесомым, как во сне. Бородатый Вася ничего не сказал, однако в положенное время навсегда исчез, видимо, за рекой, в богатом городе, как сочла одинокая Лина, оставшаяся на полном обеспечении, как оказалось. Она вначале думала, без слёз и страха, что теперь её погонят из их летательного аппарата и пища не будет же вечно стоять в холодильнике! Но холодильник пополнялся регулярно, как по кухонному лифту, а Лина не ела ничего, только пила соки и была здорова.

И наконец наступил тот момент, когда она, подумав и потосковав, оторвалась от ступеней своего дома, и широкими шагами помчалась на берег реки к хороводу, и, разомкнув чужие руки, влилась в общую вереницу и полетела по кругу.

Она понимала, что тут что-то совсем не так, и уже не хотела видеть здесь ни маму, ни сыночка. Она даже не хотела здесь встретить тот полк солдат и надеялась, что никого больше не встретит, а если встретит, то не будет знать, кто это, не различит в веренице молодых, бледных, успокоенных лиц, несущихся, как она, свободно – и с надеждой не встретить здесь больше никого, в этом царстве мёртвых, и никогда не узнать, как тоскуют там, в царстве живых.