Одна женщина ненавидела свою соседку, одинокую мать с ребёнком. По мере того как ребёнок вырастал и начинал всё больше ползать, та женщина стала словно бы невзначай оставлять на полу то бидончик с кипятком, то банку с раствором каустической соды, а то роняла коробку с иголками прямо в коридоре. Бедная мать ни о чём не догадывалась, потому что девочка ещё очень плохо ходила, а ползать по коридору мать её не выпускала, так как была зима. Но должно было настать то время, когда ребёнок мог выйти из комнаты на простор коридора. Мать делала соседке замечания, что это на самом ходу стоит банка или: «Раечка, вы снова упустили иголки», – на что соседка спохватывалась и жаловалась на свою страшную память. Когда-то они были подружками, ещё бы, две одинокие женщины в двухкомнатной квартире, у них было много общего, и даже гости бывали общие, в дни рождения они ходили друг к другу с подарками. Кроме того, они всё друг другу рассказывали, но тогда, когда Зина стала ходить с уже большим животом, Рая её возненавидела до потери сознания. Она просто заболела от ненависти, начала являться домой поздно, не могла спать по ночам, ей всё время чудился мужской голос за стеной у Зины, ей казалось, что она слышит слова и стуки, в то время как Зина жила совершенно одна. Зина же, наоборот, ещё больше привязалась к Рае и даже ей однажды сказала, что это большое счастье, что у неё такая соседка, как старшая сестра, которая никогда не бросит в тяжёлую минуту. Рая действительно помогала Зине шить детское приданое и отвезла её, когда пришло время, в родильный дом, только приехать за ней и новорождённым ребёнком не смогла, так что Зина лишний день просидела в роддоме без приданого и наконец унесла оттуда ребёнка в казённом драном одеяльце с обещанием вернуть. Рая отговорилась болезнью и так и отговаривалась всё время болезнью и ни в магазин ни разу не сходила для Зины, ни купать ей не помогала, а только сидела с какими-то примочками на плечах. И на ребёнка она даже и не смотрела, хотя Зина всё время проносила его на руках то в ванную, то в кухню, то гулять, да и дверь в её комнату была всегда открыта – заходи и смотри.

Зина заблаговременно перешла на надомную работу, освоила вязальную машину, поскольку родни у неё не было, а про хорошую соседку это было только красное словцо, на самом деле она не могла ни на кого положиться, сама взялась, самой и нужно было нести груз. Когда дочка была маленькая, Зина отвозила работу и ездила за получкой одна, оставляя ребёнка спящим, а когда девочка стала спать мало и выросла, начались хлопоты. Зине приходилось брать её с собой. А Рая упрямо возилась со своими плечевыми суставами, даже сидела из-за них на больничном, но просить её посидеть с ребёнком Зина не решалась. А Рая начала подготовку к убийству ребёнка, и всё чаще Зина, ведя топающую девочку за обе руки по коридору, видела в кухне на полу стакан как бы с водой или видела на табуретке горячий чайник с висящей набок ручкой, но подозрений у Зины никаких не было. По крайней мере, она всё так же весело щебетала со своей девочкой, говоря ей: «Скажи “мама”». Но, уходя в магазин или на работу, Зина стала запирать ребёнка, и это не прошло даром. Рая страшно разозлилась. Зина как-то ушла, девочка за дверью проснулась, видимо, выпала из кроватки и приползла плакать под дверь. Рая знала, что девочка ходит плохо, что она выпала из кроватки и, наверное, сильно расшиблась, поскольку страшно кричит, и что она лежит при этом под самой дверью. Рая не могла больше слышать эти крики, надела резиновые перчатки, взяла из ванной хранившуюся там пачку каустической соды, развела её в ведре и стала мыть полы в коридоре, причём плеснула раствор под дверь, где лежала девочка. Крик перешёл в вопль. Рая вытерла полы в коридоре, всё вымыла – ведро, щётку и перчатки, – оделась и ушла в поликлинику.

После врача она сходила в кино, походила по магазинам и вернулась домой вечером. В комнате Зины было темно и тихо. Рая посмотрела телевизор и легла спать, но не могла уснуть. Зины не было всю ночь и весь последующий день. Рая взяла топор, вскрыла дверь и увидела, что в комнате пыльно, что на полу у кроватки застывшее пятно крови и широкий след к дверям. От потёка каустической соды не осталось никакого следа. Рая вымыла соседке пол, прибралась у неё и стала жить в лихорадочном ожидании. Наконец через неделю пришла Зина, сказала, что девочку схоронила, что устроилась на работу по суткам, и больше ничего она говорить не стала. Ввалившиеся глаза и жёлтая, обвисшая кожа говорили сами за себя. Рая не стала утешать Зину, жизнь в квартире теперь замерла, Рая одиноко смотрела телевизор, а Зина то работала сутками, то отсыпалась. Она словно сошла с ума, везде развесила фотографии дочери. Боли у Раи усилились, она не могла поднимать руки и ходить, не помогали даже уколы в суставы. Врачи определили отложение солей. Дело дошло до того, что Рая не в состоянии была сварить себе обед и даже поставить чайник на огонь. Когда Зина бывала дома, она кормила Раю с рук, но Зина всё реже приходила домой, отговариваясь тем, что ей тяжело. От боли в плечах Рая перестала спать. Узнав, что Зина работает санитаркой где-то чуть ли не в больнице, Рая попросила у неё достать сильное болеутоляющее типа морфия. Зина сказала, что не может: «Я на такие дела не хожу».

– Тогда надо принять побольше этих. Отсчитай мне тридцать штук.

– Нет, не буду, – сказала Зина, – от моих рук ты не умрёшь.

– Но мои руки не поднимаются, – возразила Рая.

– Так дёшево ты не отделаешься, – сказала Зина.

Тогда больная нечеловеческим усилием дотянулась до флакончика ртом, зубами вынула пробку и высыпала все таблетки в рот. Зина сидела у постели. Рая умирала очень долго. Когда наступило утро, Зина сказала:

– А теперь слушай. Я тебя обманула. Леночка моя жива, хорошо бегает. Она живёт в Доме ребёнка, а я там санитаркой. А под дверь ты плеснула не каустиком, а обыкновенной питьевой содой, я подменила каустик. А кровь на полу – это Леночка ушибла нос, когда выпала из кроватки. Так что ты не виновата, ты ни в чём не виновата, никто бы этого не доказал. Но и я не виновата. Мы в расчёте.

И тут она увидела, что на мёртвом лице медленно проступает улыбка счастья.