Не травушка, не ковылушка в поле шатается,

Как шатался, волочился удал добрый молодец

В одной тоненькой полотняненькой рубашечке,

Что в той ли кармазиновой черкесочке.

У черкесочки рукавчики назад закинуты,

Камчаты полочки назад застегнуты,

Басурманскою ли кровью они забрызганы.

Он идет, добрый молодец, сам шатается

Да горючей слезой обливается,

Тугим луком своим сам опирается;

Позолотушка с его золота лука долой летит.

Как никто-то с добрым молодцем не встречается,

Повстречалася с ним родна матушка:

«Уж ты, чадо мое, чадо милое мое!

Ты зачем же, мое чадо, так напиваешься,

До сырой до земли ты все преклоняешься,

За травушку, за ковылушку все хватаешься?» —

«Я не сам-то, добрый молодец, напивался,

Напоил меня турецкий царь тремя пойлами,

Что тремя-то пойлами, тремя разными:

Как и первое его пойло — сабля острая,

Другое его пойло — копье меткое,

Третье его пойло — пулька свинчатая».