1. Зал суда представлял собой обшарпанную комнату, где едва помещалась дюжина стульев. Заседание было закрытое, зрители не допускались, и стулья были пусты. На возвышении восседал председатель трибунала в белоснежной рясе с надвинутым на лицо капюшоном. В торце его стойки изготовился с пером над бумагой секретарь. Серые фигуры прокурора и защитника торчали в жестких креслах у противоположных стен строго и прямо.

В центре же этой композиции стоял высокий лысый старик, выказывая позой некую изящную вольготность. И глаза у него блестели вовсе не по-стариковски: светлые, внимательные и насмешливые. Прибегая к журналистским штампам — казалось, что в вихлястое тело старика вставлена стальная пластинка.

Он отвел взгляд от бело-красного полосатого неба в запыленном окне и посмотрел на судью так, как смотрит снисходительный профессор на завравшегося студента. Под его коричневыми тупоносыми туфлями заскрипел пол.

И в унисон ему заскрипел председатель:

— Подсудимый Джеймс Уотсон. Признаете ли вы, что говорили, не будучи к тому побуждаемы никакой выгодой или угрозами, что глупость — это болезнь, и десять процентов самых глупых людей надо лечить?

— Признаю, ваша честь, — легко и доброжелательно кивнул старик.

— Правильно ли передала газета «Санди Телеграф» ваши слова: «Если бы можно было найти ген, отвечающий за сексуальную ориентацию, и какая-нибудь женщина решила бы, что не хочет иметь гомосексуального ребенка и сделала аборт — что ж, ну и пусть»?

— Что ж, я полагаю, женщина имеет право на выбор, каким быть ребенку, которого она зачала и вынашивает в своем чреве.

— Вы гомофоб, сексошовинист и фашист! — загремел прокурор тяжелым металлическим баритоном так неожиданно, что защитник напротив подпрыгнул в кресле.

— А вот ты сначала забеременей, выноси и сам роди себе гомосексуалиста, — отечески посоветовал Уотсон. — Потом его вырасти и воспитай. А уже потом решай за всех женщин в мире, что им можно, а чего нельзя. А ты их спросил? Ишь благородный: сунул, вынул и пошел — а ей всю жизнь мучиться. Мужской шовинист! Патриархальный самец.

— Подсудимый! — судья замолотил массивным бронзовым крестом по бронзовой же подставке. — Вы обязаны держаться в рамках строго установленной процедуры!

В центре подставки блестела зеркально отполированная вмятина.

— Вы дискриминировали бодипозитивных людей, заявив, что работодатель при начале собеседования уже знает, что не возьмет на работу «жирного», как вы выразились, кандидата. Почему вы так считаете?

— Потому что так и есть. Жирные больше болеют, занимают больше места, уделяют больше внимания еде и портят внешний вид коллектива. Они менее выносливы и энергичны в работе.

— У них равные со всеми права! — возвысил голос прокурор.

— А возможности не равные. Пусть худеют. Меньше жрут и занимаются спортом. Толстяк — значит ленив и слабоволен. Зачем такой работник?

Крест опять загудел по тяжелой бронзе.

— Вы публично высказали предположение, что либидо у темнокожих сильнее, чем у белых — вы признаете?

— Это они и сами признают, ваша честь. И статистика имеется разнообразная. Да посмотрите вы процент изнасилований у белых и черных.

Судья воздел очи к потолку, проницая сквозь него Бога. Прокурор сжал костистые кулаки на потертых подлокотниках кресла, и они стали в точности похожи на красный суконный кулак, вышитый у левого плеча мантии.

— И наконец! Вы утверждали, что перспективы Африки мрачны, потому что вся социальная политика строится на допущении, что интеллекты черных и белых равны, «тогда как все исследования говорят, что это не так». Так?

— Так, ваша честь. Это не так. Многочисленные исследования и статистика показывают, что, называя вещи своими именами, интеллект черных значительно ниже. Кроме того, что они в массе беспечны и склонны к лени.

Прокурор загрохотал, как осадное орудие, ядра которого сметают крепостную стену:

— Святая Церковь не позволит разжигать этот расизм!

— И американский народ тоже не позволит, — вдруг тихо заговорил защитник. — Мне очень жаль, что приходится защищать американский народ от расистского экстремиста, который находится перед нами. Но таков мой долг, — мягко, почти извиняющимся тоном добавил он.

Судейская тройка переглянулась и обменялась кивками. Секретарь с усердием начал записывать приговор:

— Поскольку подсудимый признал все предъявленные ему обвинения и упорствует в ереси, доказав себя нераскаянным и закоренелым еретиком, Святая Инквизиция смиренно возвращает его душу в распоряжение Господа, бренная же его плоть да поступит в распоряжение светских властей.

Секретарь нажал клавиши стоявшего перед ним ноутбука и стал записывать, вслух диктуя себе с экрана:

— Осужденный Джеймс Уотсон, снятый со всех должностей, лишается всех званий, ученых степеней, премий и наград, включая звание лауреата Нобелевской премии и Нобелевской медали. Его имя отныне запрещено к упоминанию в научных и прочих публикациях, его цитаты и ссылки на него изымаются из литературы, его статьи подлежат изъятию и уничтожению, все его печатные труды подлежат уничтожению. Акция социальной защиты первой степени производится непосредственно вслед за Высшим Судом Веры. Подписано: Верховный суд штата Иллинойс, Главный судья Энн М. Берк, 1-й округ.

— Снисходя к возрасту и прошлым заслугам осужденного — вариант четыре, — проблеял защитник и убедительно развел руками.

Судья кивнул. Прокурор промолчал.

Виселица стояла в двадцати шагах от крыльца, на перекрестке. Увидев виселицу, Уотсон понял, что означает «вариант четвертый» и поздравил себя с избавлением от костра. «Весьма гуманно с их стороны, черт возьми…» — хмыкнул он.

Четверо «рыцарей провопорядка» в черных комбинезонах и масках отконвоировали его до синего пластикового ящика из-под бутылок. Ящик был перевернут и служил эшафотом. Уотсону помогли подняться на ящик и надели на шею петлю. Нейлоновый трос 0,3 дюйма, какой используют мойщики окон, был перекинут через фонарь.

Францисканец в коричневой рясе, подпоясанной веревкой, сунул ему к губам крест.

— Сейчас ведь пандемия, падре — укоризненно сказал Уотсон.

Казнь была обычная, рядовая, и толпа на тротуарах ждала жиденькая. Прошлепали вялые аплодисменты.

— Хотите ли вы сказать что-нибудь на прощание, перед тем как предстать перед Господом, сын мой? — произнес францисканец установленную Законом фразу.

— Во-первых, не я тебе сын, а ты мне внучек, падре, — сказал Уотсон. — Во-вторых, в моем возрасте это — самый легкий и быстрый способ приобщиться к большинству: агония, знаете ли, обычно весьма мучительна. И в-третьих — дураками вы родились, дураками и помрете, от генетики никуда не денетесь.

— Браво, старый пердун! — крикнули из-за спин с тротуара.

Со второго пинка «черный рыцарь» выбил из-под Уотсона ящик.

Солнце светило ярко, и резкая тень начала свою пляску на асфальте.

2. Фургон заехал в университетский кампус и при тормозил на маленькой площади с фонтаном. К чаше фонтана просторными полукружиями были обращены две длинные скамьи из белого камня. На скамьях уже расселась профессура в черных шелковых мантиях и академических шапочках.

— Задержаны при попытке незаконного пересечения государственной границы в Мексику, — казенным тоном дал справку чернокожий мужчина с шерифской звездой. — Выездной визы не имеют.

Из фургона вытолкнули двоих, со связанными за спиной руками, — они упали, поднялись, их провели в центр, к фонтану, развернули лицами к разглядывающей их университетской комиссии.

— Итак, уважаемые коллеги, — приступил председатель комиссии, — мы с вами наконец имеем честь лицезреть в своем обществе глубокоуважаемого доктора Чарльза Мюррея (немолодой лысый здоровяк поклонился) и глубокоуважаемого доктора Ричарда Хернстайна (второй тряхнул чернявой шевелюрой, повел горбатым носом).

И тотчас же на скамьях началось оживление:

— Так это вы написали омерзительную и лживую расистскую книгу «Колоколообразная кривая»?

— Вам не кажется, что этот допрос ученых со связанными руками навевает ненужные ассоциации? — поинтересовался Мюррей. — Мне уже что, муху с лысины согнать нельзя?

На скамьях рассмеялись незло. Председатель подал знак. От группы любопытствующих студентов в тени платана отделился один, в драных джинсах, с дредами: он выщелкнул клинок карманного ножа, зашел за спины прибывших и стал перерезать веревки.

— Спасибо, юноша. — Мюррей растирал запястья.

— Я бы охотнее перерезал тебе горло, — осклабился студент, складывая нож и удаляясь в тень под дерево.

По скамьям прошло покашливание. И последовали вопросы:

— Итак, вы утверждаете, что социальный успех человека более зависит от его интеллекта, чем от социальной среды его происхождения и формирования?

Мюррей кивнул лысиной, над которой вилась муха:

— Так утверждает статистика, коллега. Люди с низким IQ остаются на нижних этажах социальной иерархии, и более того — глупые дети богатых родителей имеют много шансов промотать родительские деньги, развалить их дело и опуститься ниже, чем были при рождении. В то время как высокоинтеллектуальный ребенок бедных родителей имеет в нашей системе все шансы подняться вверх и занять высокое положение в обществе.

— Ум — это успех и путь в элиту. Глупость — это малые жизненные возможности и барьер на пути вверх, — кратко резюмировал Хернстайн.

— Вы смеете утверждать, что интеллект — это врожденное? — взвилась бодипозитивная профессорша. — Что его уровень не зависит от среды, от условий воспитания? Да кто вам позволил?!

— Видите ли, э-э… профессор. Разумеется, влияние среды отрицать нельзя. Воспитанный волками младенец вырастет Маугли и уже не сможет вернуться в человеческое общество. Однако мы говорим о людях в обществе равных возможностей. Где работают социальные лифты, каждому предоставлено бесплатное школьное образование, способные дети получают поддержку государства и благотворительных организаций. Где бедный, но талантливый абитуриент может окончить университет за счет государства или мецената и получать при этом стипендию…

— Послушайте, мэм, — грубовато перебил Мюррея Хернстайн. — Вот вам пять детей в одной семье. Один с малых лет выказывает задатки ученого, другой — спортсмена, а третий покладист и согласен на все. Один стал профессором, второй — тренером по бейсболу, а третий — старшим агентом по рекламе. И IQ у них разный. Еще проще: один брат честный семьянин и работяга, а другой торгует наркотиками. Наследуется не только ум, но и характер, и темперамент.

— Соотношение врожденного интеллекта и приобретенного — непостоянно, оно варьируется, — заключил Мюррей. — Иногда пятьдесят процентов на пятьдесят, но чаще — на восемьдесят процентов интеллект наследуется с генами, и только на двадцать изменяется вследствие воспитания и социальной среды.

— Это глубоко расистская, фашистская точка зрения, — от негодования молодая черноглазая э-э… персона, внешне похожая на женщину, хотя истинной ее гендерной принадлежности мы не знаем, так вот от негодования она вскочила, и голос ее звенел, как хрустальная ваза, которую всунули ей в задницу и ударили смычком… боже, зачем такой длинный портрет; ну ладно, пусть скажет: — Вы отрицаете пользу социальных программ! Вы утверждаете, что раз цветные люди беднее белых, так это оттого, что они глупее! И пусть глупые меньше учатся и работают в более простых профессиях! Разве это не расизм?!

Голос Мюррея был ласков и безнадежен, как обращение учителя к олигофрену, пардон, к особенному ученику:

— Видите ли, огромные массивы статистических исследований утверждают, что в среднем — в среднем! но неизменно! — богатые умнее бедных. Образованный класс не просто образованнее — но именно умнее! — необразованного. И разрывы между социальными стратами углубляются, превращаются в пропасти!

Только тот, кто имел счастье посетить совещание профессорского состава университета, где тон задают левые, а парочку недобитых правых топчут, представит себе поднявшийся гвалт. Это напоминало камнепад, долженствующий погрести под собой проповедников зла.

— Вы вселяете в людей комплекс неполноценности и ненависть к окружающим, когда недалекий парень не в силах постичь даже школьный курс физики и математики, а вы приказываете учить его в университете и присваивать степень! И он ненавидит белых умников и идет громить витрины! Вместо того, чтобы иметь нормальную семью, дом и работу. А кто будет водить траки, строить дома, прокладывать дороги и собирать фрукты? Доктора философии? — Хернстайн ехидно скривился и плюнул под ноги; выглядело нагло.

— Вместо социальной гармонии вы вашими программами и вашей антинаучной ересью разрушаете общество и сеете ненависть, — сказал Мюррей. — Вы верите в ложное — и стараетесь добиться невозможного. Вы, простите, загаживаете людям мозги и толкаете их в пропасть.

Председатель поднялся и показал всем видом значительность того, что должен произнести.

— Заткните им рты, — приказал он. — Мы вполне ознакомились с их точкой зрения. Впрочем, мы и раньше были с ней знакомы, но надеялись, что они одумаются и осознают всю преступность своих деяний.

Мгновенно из тени платана материализовались несколько тонких юных особей, виновные были схвачены за руки, в рот им затолкали теннисные мячи, а руки вновь скрепили за спиной, на этот раз блестящими легкими полицейскими наручниками, приготовленными заранее.

— Я думаю, наше предварительное решение остается в силе — изрек председатель и тронул пальцем кисточку на своей черной академической шапочке; кисточка качнулась. — Кто за — прошу встать.

Не менее трех десятков университетских леди, джентльменов и прочих персон поднялись со скамей, шурша шелком мантий. Обнаружилось, что за пределами этого малого ареопага стоит еще сотня их коллег, подошедших за это время незаметно.

Студенты, возглавляемые давешним умельцем с дредами и выкидным ножом, плотно окружили Мюррея и Хернстайна и повели. Над небольшой, но увеличивающейся колонной несли транспаранты: «Нет словам ненависти!», «Черные жизни важны!», «Равенство результатов!», «Долой белое превосходство!»

У коричневато-желтой каменной стены, ограждающей кампус, зеленели невысокие, скорее всего недавно высаженные ели. Нижние ветви были срублены, оголив стволы на высоту человеческого роста.

Мюррея и Хернстайна привязали к соседним елям, футах в тридцати друг от друга. Они кивнули друг другу распяленными лицами, с мячами во рту.

Студенческий патруль в камуфляжных комбинезонах выстроился в десяти шагах. Дюжина М-шестнадцатых поднялась ровной линией. Командир патруля взмахнул рукой. Треснул дробный негромкий залп.

Два тела обмякли на веревках, и в дуновении ветерка отчетливо ощутилась смесь трех запахов: нагретого смолистого дерева, кислый запах сгоревшего пороха и приторный — крови.

3. — Джон Филипп Раштон! Раса, эволюция и поведение! — Предать очистительному огню!

Книга полетела в костер.

— Ричард Линн! Расовые различия в интеллекте: Эволюционный анализ!

— Да будет предана очистительному огню!

И следующая книга впорхнула в костер, вспыхнув раскрывшимися листами.

Теперь на огненном ложе, огражденном низкой чугунной решеткой, пылал и разбрасывал искры уже холм из книг. Он таял и с шорохом оседал в игре всех цветов пламени, от белого до темно-малинового.

Собравшийся народ сопровождал очередную книгу ревом. Палач поворошил костер длинной кочергой, искры взлетели, и хлопья бумажной сажи закружились в воздухе.

В сводчатом подвале приор ордена Святого Доминика повел носом и удовлетворенно кивнул. Далее суд продолжил дознание.

— Итак, вы признаетесь в богохульстве, а именно — в утверждении, что разум, которым наделил человека Создатель, был дан разным расам в разном объеме и разного качества, а именно… — приор сделал знак.

Встал другой брат, в такой же белой рясе под черной накидкой и, держа лист далеко от глаз, начал читать:

— Средний IQ белых американцев — 102, всех европейцев — 100, латиносов — 87, афроамериканцев — 85, африканцев южнее Сахары — 70, австралийских аборигенов — 60, в то время как восточных азиатов — 106 и евреев-ашкеназов — 113.

У присутствующих скорбно сжались губы. Крайний за столом поймал взгляд приора и кивнул в глубину подвала. Палач повернул рукоятки. Раздался вопль.

— Мы слушаем, — мягко произнес приор.

— Люди рождаются разными, — напряженным голосом сказал Раштон. — Мы систематизировали и обобщили статистический материал на огромных объемах исследований. За много лет, по всему миру. Более двадцати миллионов человек! Это только наука.

Брат чтец продолжил с листа:

— Средний период внутриутробного развития: европейцы — 280 суток, африканцы — 277,5 суток, азиаты — 283 суток.

Средний объем головного мозга: африканцы — 1282 кубических сантиметра, европейцы — 1369, восточные азиаты — 1416.

Приор молитвенно сложил ладони:

— Вам известно, что Господу неугоден научный расизм, которым вы занимались? Вам известно, что любой расизм — грех перед лицом Его?

— И здесь новояз, — презрительно фыркнул Линн. — «Научный расизм» — это бессмысленный оборот речи, святой отец, означающий, что если наука противоречит идеологии, то это скверная, вредная, антисоциальная наука. Что идеология всегда права и не может ошибаться, а науку, основанную на истине и подтвержденную фактами, следует запретить. Раз вы боретесь за равенство — то все, что говорит о природном, врожденном неравенстве людей, преступно. Вы отрицаете истину, если она вредит вашим целям. Поздравляю, святой отец.

— Истина состоит в служении добру, — глухо проговорил брат, чье лицо было скрыто низко опущенным клобуком.

— Черный расизм, угнетение белых и безнаказанные погромы вы считаете добром? Упрощение учебных программ, когда из колледжей выходят малограмотные тупицы — ради того, чтоб самые низкоинтеллектуальные студенты из меньшинств могли освоить азы — вы называете добром? И все фирмы высоких технологий охотятся за китайцами, индусами, евреями и русскими?

— Мы отвлеклись, — позволил себе заметить секретарь, испросив взглядом позволения приора.

— Вы действительно полагаете, что интеллект — это врожденное и не зависит от условий? — насмешливо спросил приор.

— О, конечно нет, святой отец. Если человек умственно отсталый и его IQ равен 40, мы говорим о болезни, и это врожденная патология. Если 50 — патология. 60 в условиях развитой цивилизации — патология, отставание в умственном развитии. А вот 70 — это уже среда виновата, что не 100! 85 — среда виновата, что не 110! Вы признаете генетику выборочно: олигофрены (о, пардон, запрещенный термин) — это врожденное, а дураки — благоприобретенное!

— Вы любите собак? — неожиданно спросил Раштон.

— Собаки — твари Божьи, и если они воспитаны в добре, то любят людей, услужают им, умны, хорошие сторожа. Да, я с симпатией отношусь к собакам.

— Так вот, кинологи, селекционеры, заводчики собак, знают лучше всех, что не все щенки одного помета одинаково сильны, умны и сообразительны. Они очень похожи, разумеется — но все-таки различаются. Один всегда пробивается к материнскому соску, отталкивая других. Какой-то энергичнее и любопытнее. А какой-то первым схватывает все команды, лучше понимает настроение хозяина, сообразительнее в играх и дрессировке. А уж они все — братья и сестры, от одной матери и отца, растут и воспитываются в абсолютно одинаковых условиях! Более того: по человечьей квалификации они все — близнецы, вынашивались и родились разом!

— В те времена, когда в семьях было по пять детей и по восемь, — быстро принял эстафету Линн, держа темп, — чаще всего один брат был самый умный, другой — самый рассудительный и хозяйственный, на них родители возлагали основные надежды. А третий — нерешительный и робкий, а четвертый очень любил лакомства и новые игрушки и вырастал мотом. Одна сестра благонравна и положительна, настроена на семью, а другая сбегает в актрисы. Потому что люди — разные! И должны быть разными! Чтобы стать учеными — и священниками, солдатами — и врачами, фермерами — и ремесленниками, путешественниками — и торговцами. Иначе будет стадо баранов!

— А еще они писали, что у черных, белых и желтых разный объем черепа, — наябедничал брат с прыщом на носу. — И, конечно, у черных меньше всех. А больше всех — у желтых, — мстительно заключил он.

— Вы настаиваете, что у женщин IQ в среднем на 3 пункта ниже, чем у мужчин? — спросил секретарь, взглянув в свой обвинительный лист.

— Есть многие тысячи исследований по усыновлению черных детей белыми парами среднего класса, — невпопад ответил Раштон. — Вначале они прекрасно развивались, обгоняя белых сверстников, затем к одиннадцати-двенадцати годам это выравнивалось, а после пятнадцати черные отставали в умственном развитии от белых сверстников практически всегда. И от своих приемных родителей тоже, — добавил он. — Где здесь среда и где наследственность?

Место казни было напротив Балиолского Колледжа. Доктор Линн был одет в отделанную мехом черную мантию, бархатный шарф, отделанный мехом вокруг шеи, на голове бархатная ночная шапочка, а на нее сверху надет квадратный берет, на ногах тапочки. Мистер Раштон был одет в поношенный грубый шерстяной фрак, шапку на завязках и платок на голове, а также в новую длинную накидку, которая, прикрывая одетые в чулки ноги, доходила ему до самых пяток. Их вид взволновал сердца многих, которые размышляли о том, какой почет они имели в своей жизни и какие жестокие бедствия их постигли.

Им приказали приготовиться. Доктор Линн снял почти всю одежду и раздал друзьям из толпы народа, которые пришли посмотреть на них. Мистер Раштон, не имея ничего ценного, что можно было бы отдать, попросил помочь снять его чулки и остался только в нижней одежде.

Затем палач цепями привязал доктора Линна и мистера Раштона к столбу. Вокруг них разложили хворост и зажгли пламя.

Одно горящее полено подвинули к самым ногам Линна. Когда Раштон увидел это, он сказал:

— Ободрись, Линн, и будь мужчиной. Ибо сегодня на этом костре мы зажжем такую свечу в Америке, которая не погаснет вовеки.