Вечером мы переговорили сначала с Уолтером и Чарльзом. Чарльза обеспокоил наш рассказ о переходе пауков через ручей, но от своей пограничной полосы он все же не отказался.

– Для перехода надо еще, чтобы ветер дул в нужную сторону, – указал он, – а ветры здесь в основном восточные. Если задует с запада, усилим охрану.

Камилла кивнула, но чувствовалось, что она сомневается.

– Всё зависит от количества, – сказала она. – С несколькими бродячими отрядами мы еще справимся – хорошо бы что-то вроде огнемета изобрести, – но если вдоль периметра выстроится многотысячное войско, мы за каждым ярдом не уследим. Слишком нас мало.

– Значит, надо очистить землю на той стороне от кустов и деревьев, – заявил Чарльз. – Тогда им не с чего будет перекинуть свою паутину. Кстати, об огнемете… У меня появилась мысль выжечь участок земли со стороны леса. Насколько это будет эффективно, нельзя сказать, но все-таки сдержит их на какое-то время и многих убьет. Тут как раз пригодился бы западный ветер. Если проложить линию огня правильно, пожар мог бы выжечь всю зараженную половину острова. Мадейра, которую колонисты зажгли случайно, полыхала целых семь лет.

– На Мадейре было много субтропических деревьев, – сказала Камилла, – здесь такого не будет. Хотя попытаться стоит. Огонь должен отпугнуть пауков, даже если угаснет.

Решено было, что завтра мы с Камиллой пойдем намечать линию, с которой начнется пожар. Замысел был такой: пойти по тропе, прорубленной нашей погибшей группой, и примерно милю спустя – не доходя в любом случае до места, где погибшие встретились с пауками – повернуть налево и начать прокладку новой тропы параллельно берегу, а позже протянуть ее вправо.

– Сожалею, что помощь вам выделить пока не могу, – сказал Чарльз, – но главное сейчас – достроить столовую. Когда у нас появится надежное убежище, это успокоит людей. Половина даже спать не ложится, боясь проснуться в окружении пауков. Вот достроим укрытие, и будут у вас помощники. Сейчас все равно штиль, а пожар без благоприятного ветра незачем начинать. Работайте себе потихоньку, пока время не пришло.

– Чарльз хочет сказать, – с легкой улыбкой внесла ясность Камилла, – что никто не хочет даже близко подходить к паучьей территории без крайней необходимости. Люди как боги, да-да. А вы что скажете, Арнольд?

– Утром, признаться, я несколько раз чуть не завопил во всю глотку, но в плане изучения врага это был очень познавательный день. Я, конечно же, пойду с вами.

Рано поутру мы отправились, снаряженные так же, как и вчера. Прошли ярдов двести по берегу и повернули на тропку наших предшественников. Те расчистили ее минимально, только чтобы пройти. Нас обступали деревья и кусты, чьих названий я не знал, кроме разве бамбука; видно было всего на фут или два вбок и примерно столько же вперед. Не место для человека, склонного к клаустрофобии. Из-за этого трудно было судить о пройденном расстоянии: мы просто шли, пока нам не стало казаться, что мы здесь уже проходили. Но дорога оставалась ровной, хотя ей полагалось бы подниматься в гору, и ни одного паука мы пока не заметили.

– Сколько еще? – спросил я.

– Я бы сказала, больше половины уже прошли, – сказала Камилла.

– Ну-ну, – отозвался я, и мы зашагали дальше.

Еще через полчаса на кустах стали попадаться нити паутины. Я хотел сказать об этом Камилле, шедшей впереди, но мне не пришлось. Она задела плечом пальмовую ветку, и с нее тут же посыпались пауки, а сверху вообще обрушилась целая гроздь. На миг они почти полностью покрыли голову и плечи Камиллы, но сразу же начали отваливаться: инсектицид им пришелся по вкусу не больше, чем другим их сородичам. Они падали на землю и разбегались.

Камилла огляделась, но густая листва не позволяла разглядеть, есть ли там другие скопления.

– Вот она, их граница, – сказала она. – Дальше лучше не ходить.

Я охотно согласился, представив себе, что может ждать нас в ближнем подлеске.

Мы решили вернуться немного назад и через двадцать минут, если позволит растительность, начать прокладывать нашу огневую черту на север. Этого интервала, рассудили мы, будет достаточно, чтобы оторваться от пауков.

Удача распорядилась так, что через двадцать минут нам встретились кусты хоть и колючие, но не слишком густые.

– Годится, – выдохнула Камилла, присев на поваленный ствол.

– Начало неплохое, но дальше мы неизбежно упремся в чащу, – заметил я. – Работа затянется надолго.

Она достала пачку сигарет и предложила мне. Я взял одну и сел рядом с ней.

– По вашему тону я заключаю, что план Чарльза не слишком вас вдохновляет?

– Да нет, мысль хорошая, но я не видел еще всего этого, когда он ее излагал. Вдвоем мы не сильно продвинемся, как по-вашему?

– Попытаемся. Линии ведь не обязательно быть прямой. Будем прорубать там, где легче, лишь бы общее направление соблюдалось.

Некоторое время мы молча курили.

– Знаете, – сказала Камилла, – мне думается, что проблема гораздо серьезнее, чем нам представляется. С этими пауками что-то произошло. На вид пауки как пауки, но есть в них что-то, чего нет в других пауках.

– Вы сказали примерно то же самое, исследовав первого.

– Верно, но тогда я не думала о возможных последствиях. А ночью я вдруг вспомнила, как хорошо они адаптируются и пользуются доступными им ресурсами. Предполагается, что первоначально шелк служил паукам в качестве кокона для яиц. Но когда насекомые научились летать, пауки нашли ему новое применение и стали плести сети для ловли. Потом у них появились специализированные шелка для различных целей. Они сооружают гнезда с дверцами, ткут большие полотнища, а самые продвинутые виды изобрели шарообразную паутину. Нитями связывают добычу, сшивают листья для постройки жилищ, приклеивают листья к паутине, чтобы за ними прятаться – даже мосты из шелка наводят и летают на нем, как мы вчера видели. И если они достигли всего этого с одним умением вырабатывать шелк, то чего они могут добиться, научившись объединяться? Даже подумать страшно. Они уже – похоже, очень успешно – очистили остров от всех других форм животного мира. С нами тоже вступили в конфликт, и первая кровь осталась за ними. Может быть, то, что мы видим, – это начало революции, начало захвата власти…

– Ну, это уж просто страшные сказки. Захват изолированного островка – одно дело, но на материке с ними быстро разделались бы.

– Как, например? Нельзя же сжечь все леса на планете. Вид выживает, размножаясь свыше пределов, которые ставят ему естественные враги. Отсюда и возникла иллюзия «природного равновесия». Как только естественные враги исчезают, размножение принимает ужасающие размеры. Посмотрите, что случилось с нашей собственной популяцией, когда несколько болезней было побеждено. Найдите способ победить естественных врагов, и у вас останется единственный ограничитель: наличие пищи. Наши пауки нашли такой способ и плодятся почем зря, находя все новые источники пищи. Пока они их находят и продолжают размножаться, я не вижу, как их можно остановить.

– Вы фантазируете, считая их серьезной угрозой, – запротестовал я. – Я принимаю ваш тезис, что в них произошла какая-то перемена, сделавшая их общественными животными, и что здесь для них сложились благоприятные условия. Но этого недостаточно, чтобы они стали настоящей угрозой.

– Не знаю, не знаю. Общественный уклад может иметь последствия, которые нам пока непонятны. Посмотрите на сообщества пчел или муравьев. Теперь они пауки плюс что-то еще – и мы пока не знаем, в чем состоит этот плюс.

– Я все же не понимаю…

– Нет? Расскажу вам сказку о Золушке. Давным-давно в лесу, вместе с другими животными, жило робкое лемуроподобное существо. Не было у него ни когтей, ни острых зубов. Выживало оно лишь потому, что хорошо пряталось, но со временем в нем произошла перемена. Оно осталось млекопитающим, но в нем появилось что-то еще – и это что-то сделало его царем природы и властелином мира.

Так вот: то, что случилось однажды, может случиться вновь. У всех есть свои взлеты и падения. Никто из нас не вечен. То, что произошло с маленьким родичем лемура, может произойти с кем угодно.

– Но не с пауками же, ради всего святого!

– Почему бы и не с пауками? Разум – это свойство, присущее только доминирующему виду. Остальные прекрасно обходятся без него, но есть силы помимо разума. Снова сошлюсь на термитов и пчел. Они возводят сложные конструкции и создают сложные общества безо всякого разума. Совместно обороняются и атакуют. Разум, насколько мы знаем, – всего лишь искра в ночи. Он интересен как явление, но и только. Сегодня доминирует, завтра нет…

– Значит, нас снова ждет мир, где доминируют инстинкты? – спросил я.

– Инстинкт – слово опасное. Оно означает «так Бог повелел». Говоря «инстинкт», мы признаемся в своей неспособности понять, почему происходит то или это. Происходит, и все тут.

Легко заявить, что пчела «инстинктивно» строит правильные шестиугольные соты или паук «инстинктивно» ткет прочную шаровидную паутину, хотя это идет вразрез со всем, что мы знаем о передаче приобретенных свойств.

Есть что-то еще, помимо инстинктов. Есть коллективное сознание. Оно говорит армии муравьев, когда обороняться, а когда нападать. Благодаря ему рабочая пчела знает свои обязанности и свое место в улье. Даже птичья стая, повинуясь ему, одновременно кружит или пикирует. Это еще не разум, но все-таки нечто объединяющее.

Понимаете, к чему я веду? Наши пауки, очевидно, приобрели это объединяющее начало – в этом и состоит их плюс. Остается определить степень объединения – возможно, она превышает ту, что мы наблюдаем у других видов. Те, которых мы видели вчера на мысу, выглядели превосходно организованными.

Я загасил свою сигарету.

– Всё, довольно. Мы работать пришли, а не сочинять страшные фантастические истории. Может, начнем уже?

– Начнем, – согласилась Камилла, доставая из ножен мачете.

Я сверился с компасом, и мы взялись за работу.

Тропа, которую мы прорубали, была извилистая, но не слишком трудная. Густые заросли мы обходили или отыскивали в них самые проходимые места. Древесные рощицы и колючий кустарник огибали тоже, но общее направление сохраняли. Продвигались мы при всем при том медленно и порядком устали, не говоря уж о склонности Камиллы бросать работу, когда что-то интересовало ее как ученого. Пройдя за час ярдов сто пятьдесят, мы решили перекусить и расчистили себе местечко для отдыха.

Никаких теорий Камилла больше не оглашала, но, подозреваю, обдумывала их, поедая сэндвичи. Я заново обратил внимание на окружавшую нас тишину. В тропическом лесу должно быть множество звуков: крики птиц, жужжание насекомых, всякого рода шорохи. Здесь лишь пролетал порой одинокий москит да слышалось, как мы жуем. Это начинало действовать мне на нервы, и я – не столько из интереса, сколько чтобы прервать тишину – сказал:

– Это может кончиться самым естественным образом. Когда они истребят и съедят все живое, то попросту вымрут.

– Пауки – каннибалы, – заметила Камилла.

– Да, но замкнутая каннибальская экономика вряд ли долго просуществует.

– Она может продержаться, пока они, как я говорила, не научатся ловить рыбу. Тогда проблема питания отпадет, и ничто уже их не остановит.

– И как же они, по-вашему, наладят рыбную ловлю?

Она пожала плечами.

– Сообща многое можно сделать. Они сплетут крепкую сеть. Для начала, думаю, протянут ее через какой-нибудь мелкий ручей, прикрепив к камням. Поднимут в прилив, подождут отлива. Наловят креветок и мелкой рыбешки. Успех вдохновит их на новые достижения. Они захотят поймать крупную рыбу и будут изобретать способы ее ловли.

– Слушая вас, можно подумать, что они разумные существа.

– Как раз это меня и беспокоит. Они, конечно, не могут мыслить в нашем понимании, посредством мозга, но что-то наподобие разума у них есть. Научились же они как-то ловить насекомых в свою паутину и строить сложные паутинные конструкции, как делают их высшие виды. Шелк могут вырабатывать многие насекомые, но только пауки используют его как оружие и средство жизнеобеспечения. Не с помощью разума, как мы его понимаем, но что-то их направляет – иначе никак. И это относится к индивидуальным особям, а не к сообществу, которое мы здесь видим. Фактор совместной деятельности больше, чем простая сумма слагаемых. Чего, например, мог бы добиться один-единственный человек? Если эта направляющая сила побудила отдельных пауков создать средства для ловли насекомых, то движимая ей группа определенно может создать средства для ловли рыбы, если это необходимо. А беспокоит меня, насколько далеко это может зайти и что они еще создадут.

– Право же, вы преувеличиваете, – сказал я. – Наблюдаемый нами вывих развития имел место лишь потому, что на этом острове, по чистой случайности, сложились идеальные условия для жизни и размножения. Он будет продолжаться, пока не иссякнет питание, а потом угаснет. В истории были, думаю, сотни случаев, когда какой-то вид вымирал из-за собственной плодовитости.

– Надеюсь, что вы правы, – не слишком убежденно сказала Камилла.

Мы расчистили еще двадцать ярдов и вдруг, совершенно неожиданно, наткнулись на уже проложенную тропу.

Она шла с запада на восток, под прямым углом к нашей, и ей явно пользовались недавно. Мы стояли на ней, глядя то вправо, то влево.

– Робинзон Крузо и отпечаток ноги, – пробормотала Камилла. – Дети, кажется, говорили о…

Она не договорила. Из кустов впереди показались два коричневых лица и два нацеленных в нас копья.

Я покрепче сжал свой мачете. Копье, направленное на меня, шевельнулось, и голос сказал:

– Бросай.

Я медлил. Копье снова дрогнуло, и мы с Камиллой бросили наши орудия.

Позади зашуршало. Темные глянцевитые руки подобрали мачете и обыскали нас. Из кармана Камиллы достали револьвер Чарльза. Копейщики впереди ослабили хватку и вышли на открытое место.

На них были только набедренные повязки и обувь наподобие мокасин, но на ременных поясах висели мачете и два-три копья покороче. Самым примечательным был глянец их кожи – они блестели с ног до курчавых волос, будто отполированные. «Политура», которой они пользовались, издавала резкий, но не сказать чтобы неприятный запах.

Один, не опуская копья, протянул левую руку, и кто-то позади нас вложил в нее револьвер. Туземец вдел копье в петлю на поясе и стал изучать трофей. Убедившись, что барабан заряжен, он снял револьвер с предохранителя, навел на меня и указал им вправо.

Спорить не приходилось. Мы пошли по тропе на восток.

За первым поворотом голос сзади приказал:

– Стой.

Мы повиновались. У тропы лежало четыре мешка, сплетенные, похоже, из пальмовых листьев.

Позади шла какая-то дискуссия. Камилла пихнула меня локтем, обратив мое внимание на один из мешков. Мне показалось, что он колышется – внутри явно двигалось что-то. Шевелились и другие мешки.

– Что… – прошептал я, но тут дискуссия завершилась. Нам завели руки назад и связали крепко, хотя и не больно.

– Идти, – приказал тот же голос.

На ходу я оглянулся назад. Человек с револьвером шел сразу за нами, трое других вскинули на спину мешки – четвертый мешок остался на месте.

Я рассудил, что нам просто не повезло. Туземцы, идя по своей тропе, услышали, как мы рубим, скинули свою ношу и пошли посмотреть, в чем дело. Устроив простую засаду, они оставили одного человека охранять нас и продолжили прерванный путь на запад. Тревожило меня то, что нас самих вели в противоположную сторону, в страну пауков.

Примерно через четверть мили нам встретился их первый отряд. Он вышел из укрытия и быстро двинулся к нам.

– Стой, – скомандовал наш конвоир. Мы остановились. Пауки полезли вверх по нашим ногам и у колен, как всегда, отвалились. Конвоир проворчал что-то и сказал: – Идти.

– Сетка, – сказала, обернувшись, Камилла и помотала головой – она не могла опустить свою вуаль со связанными руками.

Туземец понял ее не сразу, но достаточно быстро. Он подошел и отцепил сетку с полей ее шляпы. Я заметил, что его пауки не трогают вовсе и разбегаются дюймах в пяти от его ступней – значит, масло, которым он натерт, помощней нашего инсектицида.

Заодно он отцепил мою сетку, и мы пошли дальше.

Пауки теперь попадались через каждые несколько ярдов. Дважды они сыпались сверху, с нависших ветвей – без сеток они облепили бы наши лица. Даже с сетками мы пережили пару неприятных моментов, пока они не свалились вниз.

Постепенно я понял, что эта дорога, как и та, по которой мы шли с пляжа, – старая тропа, недавно расчищенная. Компасом я воспользоваться не мог, но прикинул, что эта на несколько градусов ближе к северу, чем другая. Эта, кроме того, была первоначально шире и протореннее, поэтому и расчищать ее было легче.

По бокам от нее я стал замечать паутину. Отдельные нити очень скоро преобразились в подобия маленьких гамаков, перекинутых между ветками одного куста или между двумя кустами. Гамаки висели пучками, каждым из которых сообща владела группа, терпеливо поджидающая добычу. Напрасное, казалось бы, занятие в районе, где насекомых почти не осталось. Я ни разу не видел, чтобы в сети попалось хоть что-нибудь, но пауки, видимо, приготовились ждать бесконечно.

Когда они видели нас или засекали как-то еще, то сразу же оживали и всей массой бросались наперерез. Как правило, они опаздывали: мы уже проходили мимо, прежде чем они успевали занять стратегическую позицию, но передовые солдаты иногда все же прыгали на нас или добегали до наших сапог.

Мелкие невысокие гамаки постепенно сменялись крупными, висевшими в десяти-двенадцати футах над землей и сводившими на нет все шансы на добычу для нижних.

Дальше начались по-настоящему большие полотнища. Они уже не протягивались между деревьями, а свисали с них клочьями. Весь лес оделся в колышущиеся шелковые лохмотья.

– Будто саваны, – сказала шедшая впереди Камилла. Ее голос прозвучал громко в лесной тишине.

Призрачная обстановка создавалась, в том числе, из-за слабого освещения. Я посмотрел вверх и не увидел неба. Верхушки деревьев скрывал белесый туман – та самая пелена, которую мы видели издали. Она, похоже, заволакивала весь лес, и пауки сидели там, наверху: на земле они нам уже не встречались.

Нас окружала мертвая тишина. Все живые существа, включая пауков, отсюда ушли – остались только растения. Шевелились здесь только лоскуты паутины.

– Идти, – приказал туземец.

Тропа расширилась, но вокруг ничего не менялось на протяжении полумили. Только однажды дорогу нам пересекла тень: где-то наверху по белой пелене шел отряд пауков.

Неожиданно мы вышли из леса на горный склон, где росла, нам по колено, похожая на вереск трава. На опушке мы снова увидели охотничьи стаи и низко висящую паутину, но дальше и то и другое стало быстро убывать. Причины могли быть самыми разными – свойства почвы, самого псевдовереска, скудость добычи, но от пауков мы освободились.

Мы продолжали подниматься по Мону, южной горе, пока не дошли до кратера на вершине. Там наш конвоир разрешил нам сесть и немного передохнуть. Перед нами открылся лучший за все время вид на Танакуатуа – вид весьма любопытный. Все восточное побережье вплоть до северной вершины, закрывающей обзор, было затянуто паутиной, и один ее рукав тянулся к лагуне. Он, видимо, окружал гору и уже покрыл половину расстояния от нее до нашего лагеря. Чистая полоса между его оконечностью и лагерем составляла около полутора миль, и все западное побережье к северу от него тоже оставалось свободным. Северный пик не позволял рассмотреть, насколько затянута северная часть восточного берега, но ясно было, что паутина покрывает добрую половину острова.

Туго натянутая, она бугрилась там, где росли деревья повыше, и сверкала там, где на нее падало солнце. По краям она немного пообтрепалась, и небольшие ее клочки виднелись даже на островке Хинуату, как бы доказывая, что вода для нее не преграда.

Туземец, видя выражение наших лиц, усмехнулся, но промолчал.

В двух-трех местах над ней, как и вчера, поднимались прозрачные столбы, напоминавшие пар.

– Астрономические числа, – потрясла головой Камилла. – В голове не укладывается.

Мы перевели взгляд на кратер. Он был несколько шире и мельче, чем я ожидал, и в нем, что удивительно, росла трава и мелкий кустарник, а посередине булькал горячий грязевой пруд.

Грязь предположительно кипела, но такое ленивое кипение я видел впервые – гейзер точно совершал над собой усилие. Вскоре он начал выдувать пузырь вроде купола, на что, видимо, уходила вся его энергия. Большой пузырь вызывал беспокойство – мы невольно ждали, когда он лопнет. Он и лопнул, но как-то вяло, разбрызгав немножко грязи, а гейзер выдул несколько мелких пузырей и опять стал воздвигать большой.

– Интересно, – сказала Камилла. – На это, как и на многие природные процессы, немного противно смотреть, но я поняла, почему такая лужа может считаться священной. Для непросвещенного ума она живая – или как бы живая, непохожая на все прочие формы жизни. Она стоит там веками – определенно веками, – и не делает ничего, кроме буль-буль-буль, но создается зловещее чувство, что в любой момент она может выкинуть что-то еще. Неудивительно, что люди ей поклоняются.

Мы посидели еще немного. Грязевые пузыри вздувались исправно, и мы как зачарованные, не без примеси отвращения, смотрели, как они лопаются. Наш туземец, как видно, тоже не мог от них оторваться, но наконец встал и повел нас дальше.

Обогнув кратер, мы вышли на седловину, соединяющую обе макушки горы. По жесткой пружинистой траве шагалось легко. Примерно на середине пути из камней сложили что-то вроде стола фута три вышиной; единственное сооружение прежних обитателей острова, которое мы видели с самой высадки – возможно, их единственный монумент.

– Алтарь? – Предположение Камиллы, когда мы подошли ближе, полностью оправдалось. На «столешнице» из плоских камней запеклась темная кровь.

Остановиться и рассмотреть это подробнее мы не смогли: конвоир гнал нас дальше.

У меня зародилась неприятная мысль, и я, помедлив, спросил:

– Вы не думаете…

– Нет, – прервала Камилла, которой явно пришло в голову то же самое. – Кровь здесь уже с неделю, а то и больше, и ее недостаточно. Хотелось бы, правда, знать, что они здесь могут приносить в жертву.

Седловина кончилась. Мы поднялись в гору ярдов на двести и оказались на краю северного кратера.

Этот определенно бездействовал очень долгое время. В него нанесло столько почвы, что на дне выросла целая роща деревьев. Сверху к ней по стене кратера вела извилистая тропинка.

Конвоир неожиданно, заставив нас вздрогнуть, испустил долгий клич, вызвавший гулкое эхо в кратере.

Из-за деревьев внизу тут же вышли два человека.

Конвоир, прокричав нечто непонятное, получил столь же непонятный ответ, сунул револьвер за пояс, достал мачете, перерезал им наши путы и сделал нам знак спускаться.

Тропинка была крутая, труднопроходимая – сомневаясь, что я слез бы по ней со связанными руками.

Одного из двоих, поджидавших нас внизу, я узнал сразу. Он был старше всех рабочих, нанятых нами в Уияньи, и запомнился мне по проседи в шапке курчавых волос. Не будь ее, я не отличил бы его от других в его теперешнем виде – в одной набедренной повязке и с костяной шпилькой в носу.

Это было не единственное его украшение: на груди он носил что-то вроде герба. В середине намалевана желтой краской грушевидная блямба, от нее расходятся восемь лучей, каждый с крючком на конце. Я не сразу понял, что это, но Камилла, видимо, догадалась. Я посмотрел на эмблему еще раз, и меня осенило. Так ребенок мог бы нарисовать паука.