В аэропорту имени Бен-Гуриона под Тель-Авивом нас встречали у трапа самолета как официальных гостей.

— Арье Рехтер, представитель президента, — назвал себя длинный интеллигентный еврей в дорогом сером костюме и неярком галстуке. Удивительный стиль для здешних мест. Как мы потом убедились, местное население, как правило, не признает ничего, кроме маек, джинсов и шортов. — Я буду сопровождать вас в отель «Rex David[24]». Прошу в машину.

Нас погрузили в роскошный черный «Мерседес» последней модели и повезли в Иерусалим.

Арье Рехтер оказался весьма разговорчивым человеком и взял на себя роль экскурсовода.

— Вот, посмотрите налево, правда отсюда не видно, но там дальше будет «оазис стариков» Неот Кедумим, заповедник библейской растительности. Правда, не все сохранилось…

— Неопалимая купина есть?

— Нет. Неопалимая купина только на Синае, — этот факт явно расстраивал нашего гида. — Пытались пересадить. Но она больше нигде не растет… А теперь опять налево. Видите, поселок Абу-Гош. Назван по семейству Абу-Гош, поселившемуся здесь в шестнадцатом веке и взыскивавшему пошлину с направлявшихся в Иерусалим. Деревня находится на месте библейского города Кирьят Иеъарим, куда был возвращен захваченный филистимлянами Ковчег завета…

Минут через десять после Абу-Гош мы въехали в Иерусалим. Всего-то дороги минут сорок пять! Меня всегда поражали микроскопические европейские масштабы, но здешние места были, похоже, еще компактнее.

— А где Масличная гора и Гефсиманский сад?

— За старым городом. Это восточнее. Только вы не ходите туда одни. Если захотите совершить экскурсию, мы выделим вам охрану. Терроризм, знаете ли, особенно последние два года. Мы, конечно, боремся, но… Раньше во всех путеводителях писали, что путешествия по Израилю совершенно безопасны, даже для одиноких женщин, но теперь… — Арье вздохнул и печально посмотрел на нас темными еврейскими глазами так, что мы сразу поняли, что одинокие апостолы Эммануила находятся в куда большей опасности, чем одинокие женщины.

Я вспомнил дорогу из Тель-Авива в Иерусалим: пустыня да голые скалы. Тоже мне! Земля доброго слова не стоит, а эти все никак поделить не могут. Что только в ней нашли? Еще меньше я понимал, что наш Господь нашел в этом пыльном восточном городишке. По-моему, даже Рим лучше.

Отель «Царь Давид» оказался весьма роскошным, даже не к чему придраться. Мы неплохо отдохнули и на следующий день, как и было запланировано, отправились в Кнессет.

Говорить, как всегда, пришлось мне. Марк только стоял рядом, молчал и исподлобья глядел на такое количество евреев, собранных в одном месте.

— Я рад приветствовать уважаемых депутатов Кнессета, — вежливо начал я. — Создание Всемирной Империи близится к завершению, и Господь Эммануил велел передать возлюбленному народу своему, что он собирается перенести свою столицу в Иерусалим и исполнить обетования, данные Аврааму и Исааку, а позже Моисею, если народ его примет и признает его власть. А именно: Моисею были обещаны земли «от моря Чермного до моря Филистимского и от пустыни до реки», то есть от Эйлатского залива до Средиземного моря, а на востоке до самого западного изгиба реки Ефрат, что восточнее Халеба. К тому же, так как в обетовании, данном Аврааму и Исааку, было сказано «от реки Египетской до реки Ефрат» к Израильской автономии отойдет также Синайский полуостров.

— Что значит «автономии»? — выкрикнул какой-то дотошный депутат.

— Автономии внутри Великой Всемирной Империи. Это та честь, которую Господь решил оказать вам. Больше ни один народ не удостоился автономии.

И тут я понял, что сказал что-то не то, причем, кажется, не один раз.

— Так он называет себя Господом! — воскликнул пожилой невысокий депутат. — Богохульство!

— Еще один богохульник на нашу голову, — вздохнул его собрат помоложе.

— Мало того, господин Бруневич, он собирается отнять у нас наши земли, предложив взамен какую-то «автономию»!

— Но Великий Израиль… «От Нила до Ефрата», — заманчиво, господин Шимонский.

Но двумя евреями не обошлось. Почти сразу в дискуссию вступили другие депутаты, и в зале поднялся настоящий гвалт. Говорили прямо с мест, в микрофоны, причем, преимущественно, одновременно.

— У нас нет выбора! Он раздавит нас, как яичную скорлупу!

— Ха! Нет выбора. Масада[25] сражалась одна против Рима!

— И чем это кончилось?

— Рим собирался сделать из нас рабов, а Эммануил обещает привилегии.

— Бесплатный сыр только в мышеловках! — вмешался какой-то явный выходец из России (судя по акценту).

— Грош цена его привилегиям, если мы потеряем свою независимость!

— Но «от Нила до Ефрата…» Наши предки веками мечтали об этом!

— Лучше маленькая земля, но своя!

Наконец, председателю удалось навести порядок в зале, и все недовольно замолчали.

— Я считаю, что нам надо подумать, господин Болотов. Мы обсудим ваше предложение еще, на закрытом заседании. Не так ли?

На том и порешили, и мы с Марком с облегчением покинули зал.

Основная часть нашей миссии была выполнена, и теперь можно было с чистой совестью прогуляться по городу, чего я давно хотел.

— Ну что, будем брать охрану? — спросил я Марка.

— На фиг! — безапелляционно ответил тот. — Я на сегодня слишком устал от евреев.

И мы направились в восточный Иерусалим. У Яффских ворот монах и раввин отлавливали туристов и настойчиво предлагали экскурсии: первый — по святым местам христианства, а второй — по синагогам. Я уж было соблазнился, но увидел небольшую толпу, окружившую молодого человека с израильским флагом. Мы подошли поближе, и я заметил, что перед человеком стоит раскладной столик, заваленный бумагами, а над ним висит большой плакат с надписью на иврите: «За Великий Израиль!».

— Кнессет как всегда проявляет нерешительность и печется исключительно о личных амбициях, — вещал агитатор. — Эммануил — тот мессия, которого мы ждали многие века, тот, кто восстановит Израиль в обетованных границах и вернет ему былое величие. И он должен въехать в Иерусалим через Золотые Ворота, а мы встречать его как царя. Кончилась эпоха парламента, как когда-то кончилась эпоха Судей. Настало время, и пророк Самуил помазал на царство Саула, а потом Давида. И Голиаф был побежден. Как сказано в книге пророка Исаии: «Итак Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил». Подписывайте же обращение к Кнессету с требованием признать власть Машиаха[26], власть Эммануила.

— Но он называет себя Господом, — осторожно заметил кто-то из толпы.

— Заблуждение невежественных гоев. Как были язычниками, так и остались. Что делать, если они не понимают, что Бог невидим, и способны поклоняться только идолам, живым или мертвым?

Толпа одобрительно загудела, и подписей у агитатора прибавилось. Мы тоже подписали. И тот даже не обратил внимание, что у нас несколько другие паспорта и почтительно пожал нам руки.

— Слушай, Марк, — шепотом спросил я у своего друга. — Это ты его нанял?

— Ничего подобного. Инициатива снизу.

— А-а. Это радует.

Город бурлил. Это был не последний агитатор. Правда, призывали к разному: признать Эммануила, не признавать Эммануила, призвать Эммануила на царство, сражаться с ним до последней капли крови, выйти к нему навстречу с пальмовыми ветвями в руках и бежать в пустыню от соблазна. Самое интересное, что у всех находились сторонники.

Мы купили свежие газеты: «Маарив» и «Хаарец» на иврите и «Вести» на русском. Там была та же бодяга. Кроме того, с недоумением сообщалось, что на Иордане происходят массовые крещения евреев. С чего бы это? Никто же не заставляет!

— В этом народе очень силен дух противоречия, — предположил я.

Тем временем мы вышли к Стене Плача. Здесь собралась самая большая толпа, из встреченных нами в старом городе. Не протолкнуться.

— Что там происходит? — поинтересовался я у молодого израильского солдата, скучавшего рядом в обнимку с автоматом.

— Новый пророк. Он здесь уже не первый день проповедует.

Мы заинтересовались и попытались пробиться к центру. Пророк был стар и обладал воистину ветхозаветной внешностью: белая борода, белые длинные волосы и горящий взгляд. Впечатление усиливали длинные белые одежды.

— Я видел Господа, истинного Господа, — вещал старик. — Я стоял с ним лицом к лицу. Эммануил — сын Сатаны и явился, чтобы соблазнить вас. Не слушайте его! Господь уже дважды отворачивался от Израиля. И храм дважды был разрушен. Осталась лишь эта стена, у которой вы молитесь и оплакиваете руины Иерусалима. Еще одно отступничество и не останется ничего! Только пламя, сошедшее с небес, затопит ваши земли и города. Опомнитесь! Доколе избранный народ будет поклоняться Ваалу? Доколе будет строить жертвенники кумирам, когда грядет истинный Господь?

— Кто ты? — с придыханием спросил кто-то из толпы. — Я оглянулся и увидел еще одного вооруженного до зубов солдата, восхищенно взирающего на белобородого пророка.

— Я Илия. Господь послал меня к вам, ибо наступают последние времена!

И тут старик заметил нас. Он сразу осекся, замолчал и поднял худую узловатую руку, похожую на ветку старого дерева. И желтый старческий палец распрямился и указал на нас.

— Вот они, слуги Сатаны! У них на руках печати Антихриста! Убейте их!

Толпа угрожающе качнулась к нам, а Илия так жег нас взглядом, что мы не могли шевельнуться. Взгляд бессмертного. Автомат любопытного израильского солдата неожиданно оказался у него в руках и медленно повернулся к нам.

— Надеюсь, он не разрядит его в такой толпе, — шепнул я Марку, и тот пришел в себя и вытащил сотовый телефон.

— Хватай! Звони в полицию! — крикнул он и встал в стойку.

Я молниеносно набрал «100», но и толпа не теряла времени. Марк применил пару приемов из его любимого Годзю-рю, и двое фанатиков оказались на земле с разбитыми физиономиями. Это несколько охладило толпу. Но надолго ли?

— Полиция? Стена Плача! Беспорядки! — орал я в трубку. — Готовится убийство. Мы — послы Господа Эммануила.

В следующее мгновение телефон был выбит у меня из рук и раздавлен чьим-то сапогом. Марк дрался красиво, так что мне только оставалось не подставляться под удары, но силы были не равны, к тому же дуло автомата как-то нервировало. Похоже, солдат только ждал момента, чтобы никого больше не задеть очередью, кроме нас грешных. Но пока Марку удавалось все время кого-то держать между нами и автоматом.

Раздался вой сирен полиции, и толпа расступилась.

— Что здесь происходит? — поинтересовался полицейский, выйдя из машины.

— Нас хотели убить. Вот подстрекатель! — и я указал на пророка, который, кажется, и не собирался бежать.

— А-а, — протянул офицер. — У нас свобода слова. Причем тут мирный проповедник?

— При чем тут свобода слова? Нас хотели убить, вам говорят! Мы — представители Господа Эммануила. Вы хотите международного скандала и войны с Великой Империей?

Полицейский явно этого не хотел.

— Арестуйте его! — приказал он своим подчиненным. И пророка пихнули в полицейскую машину. Мы с Марком вздохнули с облегчением.

— А вы, что здесь делаете? — обратился полицейский к солдату с автоматом. — Уличные беспорядки не касаются армии?

— Но я же не мог стрелять в толпу!

— Да, конечно, нам, как всегда, за все отдуваться, — проворчал страж порядка и сел в машину.

Толпа несколько потеряла агрессивность и потихоньку начала расходиться, и тогда полицейские машины покинули площадь. Мы тоже направились к выходу, но вдруг раздались выстрелы. Лицо Марка исказилось от боли, и он медленно опустился на землю. Я бросился к нему. По брюкам ниже колена у него расплывалось здоровое красное пятно. Я оглянулся. На площади царила беспорядочная суета. Все куда-то бежали, причем, кажется, в совершенно случайных направлениях. Выстрелы повторились, но, на этот раз, вроде бы никто не пострадал, только усилилась паника.

— Скорую помощь! Вызовите кто-нибудь скорую помощь! — крикнул я. Но, кажется, всем было наплевать.

— Ничего, — процедил сквозь зубы Марк. — Здесь недалеко телефоны. Иди!

— А как же ты?

— Ничего со мной не случится.

— Уже вызвали, — рядом с нами появился человек, пожалуй, больше похожий на араба, чем на еврея. Хотя черт их разберет!

Скорая помощь подъехала на удивление быстро, буквально через пару минут. Белый микроавтобус с красным магендовидом[27] и надписью на иврите. Я помог погрузить Марка на носилки и в машину и сам сел рядом с ним.

Внутри оказалось как-то многовато народа, человек пять. Зачем в скорой помощи столько людей? Врач да шофер. Впрочем, Марку тут же оказали первую помощь и перевязали рану, что меня несколько успокоило.

Повернули налево. Видимо, к Мусорным воротам.

— В Западный Иерусалим?

— Да, там более современные больницы.

Но ехали почему-то на юг.

— Нам, наверное, нужно еще раз налево, — осторожно предположил я.

— Не нужно, — жестко ответил мой сосед, и я почувствовал, как что-то твердое уперлось мне в бок.

— Молчать. Пистолет заряжен.

Я растерянно посмотрел на Марка. «Врач» держал пистолет у его виска.

— Захир, — кивнул мой сосед молодому человеку весьма арабского вида. — Давай.

Захир достал шприц и ампулы, и очень ловко сделал укол Марку, при этом моего друга крепко держали за плечи еще двое арабов. Теперь я не сомневался в национальности наших захватчиков, хотя их намерения оставались туманными. Настала моя очередь. Мне тоже вкололи какую-то гадость, и я благополучно отрубился.

Я очнулся в каком-то темном помещении.

— Марк!

— Да, — тихо отозвался он.

— Как ты?

— Нормально. Наркотик, между прочим, еще и обезболивающее.

Я вздохнул.

— Надо было брать охрану.

— Ха! Задним умом умны даже суслики.

— Как думаешь, что им от нас нужно?

— Выкуп. Или вообще не от нас. Думаю, они знают, кто мы. Будут предъявлять какие-нибудь требования. К Господу или к евреям. А, может быть, и к нему, и к ним.

Не знаю, что было на самом деле, нас не поставили в известность. Похоже, террористов, вовсе не интересовало наше мнение по этому поводу.

Через несколько часов, точнее не скажу (часы у нас отобрали), в потолке открылся люк, и нам спустили корзину с едой, честно говоря, не слишком роскошной. При свете мы смогли разглядеть нашу тюрьму. Скорее всего, это был подвал какого-то дома, но без обычного в таком месте хлама. Только стены, сложенные из крупных камней, что не особенно обнадеживало. Корзину подняли наверх, люк закрыли, и мы снова оказались во тьме.

— Марк, как ты думаешь, нас быстро освободят? Господь ведь нас не оставит?

— У него без нас дел полно. Когда дойдет досюда, может и нас выпустит заодно. Вообще, в таких местах сидят месяцами. Если, конечно, раньше не убивают. Эти ребята очень любят отрезать пленникам головы и выставлять на всеобщее обозрение. Восток!

— Марк, но большинство местных арабов — христиане!

— Ну и что? Нет, ты действительно считаешь, что это имеет значение?

Я задумался.

— Вообще-то Торквемада тоже считал себя христианином…

— Вот именно.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Как что? Бежать!

— Отсюда? Ты думаешь, это возможно?

— Я уверен. Вот только приду немного в себя. Нога… Но с этим нельзя затягивать. Чем дольше мы здесь проторчим, тем будет труднее. Ослабнем. На таких харчах далеко не убежишь.

— Но как?

— Они не слишком опытные тюремщики, — Марк перешел на шепот. — Они не отобрали у меня ботинки.

— Ну и?

— Увидишь. Еду из корзины будешь забирать ты, а я уберусь, пожалуй, подальше от этой дыры и от света, чтобы они поменьше видели. Спросят, скажешь, что мне плохо. Они не рискнут спуститься. А рискнут — им же хуже.

Дня через три Марку стало лучше, и он занялся осуществлением своего плана. Когда я забирал из корзины воду и хлеб, при тусклом свете, льющемся из люка, я заметил, что у Марка что-то с ботинками, а именно, оторваны подошвы. Разобравшись с едой, я подполз к моему другу.

— Слушай, зачем ты испортил себе обувь? Ты так собираешься идти по пустыне?

— В пустыню надо сначала выйти. В ботинках, невинный ты человек, есть одна маленькая деталь, как раз между подошвой и стелькой. Вот!

Он дал мне потрогать нечто явно металлическое.

— А заточить здесь нетрудно. Кругом камни. Ты когда-нибудь играл в дартс?

— Вообще-то, да… Ты что собираешься убить охранника?

— Не чистоплюйствуй! Они убьют нас, не задумываясь. Это война.

Еще несколько дней ушло на изготовление заточек. За это время Марк потихоньку начал ходить и, наконец, объявил, что он в форме.

— Как ты думаешь, у них много народу наверху, когда они спускают нам еду?

— Да, вроде, тихо.

Марк задумался.

— Знаешь, у нас ведь только две заточки… Ты, ведь, кажется, был в туфлях в Кнессете, да? А не в этих твоих кроссовках?

— Отстань. Ты хоть понимаешь, что такое идти босиком по раскаленному песку?

— Ходил по снегу — пройду и по песку. Ладно, время дороже. Главное не промахнуться.

Все было готово, когда люк вновь открылся, и корзина поползла вниз. Точнее ее спускал человек, сидящий на корточках на краю люка. Его было хорошо видно, нашего тюремщика, ярко освещенного полуденным светом. А вот он нас, я думаю, видел неважно, скрытых в полутьме подвала. Марк прицелился и запустил заточку. Тот наверху даже не успел застонать, только начал медленно падать лицом вниз прямо в люк. Я бросился было к стене, но Марк удержал меня за руку.

— Недалеко, — шепнул он. И грузное тело упало прямо у нас перед носом.

— А вот теперь подальше, — Марк толкнул меня во тьму и потащил за собой мертвеца. И вовремя. Почти тотчас наверху появился еще один араб и наугад выпустил по нам автоматную очередь. Несколько пуль прошили тело первого тюремщика, которым успел закрыться Марк, но его самого, похоже, не задело. Мы затихли. Верхний тюремщик, видимо, опрометчиво поверил в нашу смерть и наклонился над люком. Этого оказалось достаточно. Марк сделал одно молниеносное движение, и второй террорист упал вниз вслед за первым с заточкой в горле. Мы прислушались. Было тихо.

— Кажется, пока все, — прошептал Марк. — Ну что, будем выбираться.

Он деловито вытащил заточки из глаза первого трупа и из горла второго и аккуратно вытер их о традиционные белые одежды арабов. Я отвернулся.

— Еще пригодятся. А ты смотри сюда. И для тебя будет работа.

Он разоружил охранников. У одного вынул пистолет и отдал мне, у второго забрал автомат.

— Автомат — это хорошо, — прокомментировал он. — Хотя то, что были выстрелы — это плохо. Полезай ко мне на плечи. Ты легче. Достанешь до люка?

Я залез. Но до люка оставалось, по крайней мере, полметра. Я не мог дотянуться.

— Нет, Марк, никак.

— Видно что-нибудь в комнате? Может быть можно использовать веревку? У нас же есть веревка от корзины. Есть, на что набросить?

— Не знаю. Почти ничего не видно. Только стены. Марк! Отсюда не выбраться! Они все продумали!

— Не нервничай. Слезай.

Я спрыгнул на пол.

— А эти на что? — Марк указал взглядом на мертвецов, потом наклонился и положил их один на другого. — Так выше.

Он бесцеремонно поднялся по трупам.

— Теперь полезай. Дотянешься. Только возьми веревку. Мне скинешь.

Я залез и дотянулся.

— Хорошо, упитанный араб попался, — прокомментировал Марк, и я понял по голосу, что ему больно.

— Как твоя нога, Марк?

— Болтай поменьше. Потом разберемся.

Я подтянулся на руках и оказался наверху. Комната была пуста. Я кинул Марку веревку, и он поднялся вслед за мной. Сквозь небольшое окно была видна пыльная и безлюдная улица арабской деревушки. Мы щурились от яркого дневного света.

— Сюда! — сказал Марк и открыл окно. Мы спрыгнули на землю. — Быстрей! Мы и так потеряли много времени.

Быстрей! Только куда? Фиг разберешься в этих каменных лабиринтах! В конце улицы показались люди, и Марк, не задумываясь, дал по ним автоматную очередь. Среди них была женщина. Я видел сползший с седой головы черный платок и глиняный кувшин, выскользнувший у нее из рук и разбившийся о камни. Вода расплескалась и смешалась с кровью и песком. Потом еще. Эти, по-моему, были вооружены, но у Марка реакция была быстрее. Раздалась автоматная очередь, и мы устремились дальше.

— Все, — крикнул Марк. — Теперь это только лишняя тяжесть, — и отбросил автомат. Здесь же он наскоро освободился от своих полуразвалившихся ботинок. — Только мешают!

— Возьми! — шепнул я. — И пихнул ему пистолет. Я все равно промахнусь.

— Ладно! Быстрее!

Мы выбежали из деревни. Перед нами простиралась пустыня. Песок и камни. Больше ничего. И мы, не оглядываясь, бросились вперед. Только у голых желтых скал, что торчали на горизонте, когда мы выскочили из деревни, мы позволили себе передохнуть, упав за ними на землю. Погони не было, и дальше мы пошли медленнее.

Было, пожалуй, около полудня, и солнце палило беспощадно.

— Слушай, Марк, — устало спросил я. — Как ты думаешь, сколько нас продержали?

— Даже, если предположить, что мы долго валялись под кайфом, никак не больше двух недель.

— Ты хочешь сказать, что это апрель? Градусов тридцать.

— Скажи спасибо, что ни сорок. Здесь такой климат. Пустыня, все-таки.

Мы решили идти на запад, то есть, скорее на северо-запад. Даже, если это пустыня Негев, так мы должны были выйти к границе или к морю, а море — это поселения. Но не было ни моря, ни дорог, ни поселений.

Ночью стало холодно, чертовски холодно, а нам нечем было разжечь огонь. К тому же Марк в кровь сбил себе ноги.

— Слушай, ты сможешь завтра идти? — спросил его я.

— Идти надо сейчас. По пустыне ходят ночью.

Но надолго его не хватило. Раны на ногах кровоточили, и мы вынуждены были остановиться.

Наконец, сердце мое дрогнуло.

— Может быть, с тобой поделиться ботинками? — расчувствовался я.

— Будем носить по очереди.

— У тебя какой размер?

— Сорок второй.

— А у меня сорок пятый. Так что помалкивай.

Уже на следующий день мы в полной мере ощутили еще одну прелесть пустыни. У нас не было воды. А жара и не думала спадать.

— Почему ты не захватил воды, Марк, — занудствовал я. — Ты же старый солдат. Ты же знаешь, что такое пустыня.

— Сначала было не во что, а потом некогда, — мрачно ответил он.

Третий день подарил нам новое развлечение. Кажется, это называется хамсин. Стало еще жарче. Поднялись пыль и песок, и повисли в воздухе густым туманом. Стало трудно дышать. Солнце превратилось в четкий стальной диск, но, вот странно, это нисколько не сказалось на интенсивности его излучения.

— Марк! Ну ладно дороги, города. Но куда делась граница? Я просто мечтаю об этих двух рядах колючей проволоки с минами посередине!

Марк только простонал в ответ. Он уже не мог идти. Рана на его ноге открылась и кровоточила. Это в дополнение к изуродованным ступням! Последние несколько часов я буквально тащил его на себе, и мы двигались все медленнее. От жажды и палящего солнца у меня кружилась голова. Но Марк сдал все-таки раньше. К вечеру он уже не мог передвигаться, даже опираясь мне на плечи. Некоторое время я пытался нести его на руках, но он, сволочь, весил никак не меньше восьмидесяти килограммов, и к наступлению ночи я опустил его на землю и сам без сил упал рядом на песок и не смог подняться.

Нас освещала огромная кособокая луна, и заметали пыль и песок. Прохладный песок. Могила для живых. Язык двигался во рту как наждак, и нечем было смочить потрескавшиеся губы. Я отвернулся от луны лицом в песок.

Не знаю, сколько я пролежал так без движения. Вдруг сквозь полусон-полубред я услышал приглушенные голоса.

— У них знаки, Мар Афрем. Может быть, лучше оставить их здесь?

— Нет. Тогда они точно погибнут.

— Они уже погибли.

— Не говори так. Ты отнимаешь у меня надежду. Ты, конечно, много достойнее меня, и потому тебе нечего страшиться. Мне же, человеку грешному, нерадивому и немощному совестью не след считать этих несчастных хуже себя.

— Но, Мар Афрем!

— Что, Михей?

— Они — апостолы Сатаны!

— Я вижу. Но только если мы спасем тела, у нас появится надежда спасти души. Никак иначе. Душе надо где-то жить. Так что давай-ка сюда флягу.

Чьи-то руки осторожно повернули меня, и я почувствовал влагу на губах, а потом сделал глоток. Не помню, что случилось дальше, наверное, я просто заснул или потерял сознание.

Я очнулся в небольшой комнате с белыми каменными стенами и вырубленным в камне высоким полукруглым окном. Окно было открыто, и в комнату вливался воздух и свет. Наверное, было уже поздно: часов десять-одиннадцать. Я оглянулся вокруг. Меня окружала весьма аскетическая обстановка: небольшой стол, жесткий деревянный стул, пюпитр и полка с несколькими книгами. В углу — иконы византийского письма. Я сел на кровати. Марка в комнате не обнаружилось, я был один.

Раздался стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, на пороге появился щуплый молодой человек в монашеской рясе. Он держал в руках поднос.

— Как вы себя чувствуете? — по-русски осведомился он, и я дико обрадовался.

— Вы русский?

— Нет, я еврей.

«Ну, хоть не араб», — зло подумал я и начал бесцеремонно рассматривать посетителя. Он был смугл, сероглаз и остронос. Про такие носы обычно говорят: «Сыр можно резать». Монах выдержал мой взгляд с истинно христианским смирением и поставил поднос на стол.

— Это вам. Правда, сейчас Великий пост, и мы не ждали гостей. Так что простите нам скудость трапезы. У нас очень строгий устав.

На подносе располагались финики, инжир, немного сушеной рыбы, хлеб и вода. Действительно, не слишком роскошно, но я сейчас готов был сожрать хоть веник из полыни.

— Здесь что, монастырь? — спросил я, запихивая в рот ломоть.

— Да. Монастырь святого Паисия на Синае.

— Что? На Синае?

Монах кивнул.

— Так, теперь понятно, куда делась граница…

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Мы бежали из плена с моим другом и, похоже, выбрали не совсем правильное направление… Кстати, где Марк?

— С вашим другом все в порядке. Он жив. Но у него открылась рана на ноге. Ему нужен покой. Пока его лучше не беспокоить… Кстати, меня зовут Михаил.

— Ладно, Михаил, — вздохнул я. — Спасибо.

Наевшись, я встал и подошел к окну. Довольно высоко. Этаж, этак, пятый. Слева и справа от окна видны участки желтых скал, а впереди простирается все та же пустыня.

— Мы, что, в пещере? — заинтересовался я.

Михаил взял опустошенный мною поднос и уже собрался уходить.

— Да. Кельи вырублены в скале древними монахами.

— Интересно было бы посмотреть на это снаружи.

— Конечно. Только у нас здесь все очень запутано, настоящий лабиринт. Давайте, я зайду за вами минут через пятнадцать и покажу вам монастырь.

— Хорошо.

У подножия скалы вид оказался несколько веселее, чем из окна. Здесь цвел миндаль и пестрые цветы у входа. Я обернулся к кельям. Они напоминали ласточкины гнезда в высоком обрывистом берегу реки.

— Красиво тут у вас, — похвалил я.

— У нас есть запас воды. А так дождя не было уже три недели. Очень странно для апреля. Обычно в это время в пустыне все цветет.

— Да, нам повезло, что вы нас нашли.

Послышалось пение. Очень странное, не похожее на григорианское, мощное, сильное, словно голоса монахов рвались к звездам из глубины океана. Так поют обреченные накануне последней битвы.

— Что это?

— Гимны Мар Афрема. Пойдемте, послушаем.

— Это не литургия?

— Нет, нет, просто гимны. Вы же сами слышите. Пойдемте, пойдемте! И он взял меня за руку, чем живо напомнил отца Александра, и я вырвал у него руку и отступил на шаг.

— Что с вами?

— Вас зовут Михаил, ведь так?

— Конечно.

— А автора гимнов: Мар Афрем?

— Да.

— Значит, это вы нашли нас в пустыне?

— Да, я и Мар Афрем.

— И вы, Михаил, собирались нас там бросить?

Он кивнул и опустился передо мной на колени.

— Простите меня. Конечно, вы слышали наш разговор. Простите, что я не сделал этого раньше. Я должен был умолять вас о прощении сразу, как только вы проснулись и увидели меня!

Я растерянно смотрел на него, на его склоненную голову с выбритой тонзурой в обрамлении черных волос.

— Ладно, пойдем. Где тут у вас храм?

Храм оказался большой сводчатой пещерой, освещенной только светом свечей и убранной трауром. Аналой, накрытый черной тканью, черная ткань под иконой в центре храма, повсюду черная ткань. Монахами дирижировал невысокий лысый человечек с чрезвычайно сосредоточенным выражением лица. Он заметил нас и кивнул Михаилу.

— Это и есть Мар Афрем.

Мар Афрем дал знак певцам, и они начали новый гимн:

Складывалось впечатление, что пели специально для меня, и даже специально был выбран именно этот гимн. Лестно, конечно, но настораживает.

После гимнов, таки, началась литургия, и я почувствовал духоту. Своды храма стали ниже, сжались, сблизились и начали давить на меня всей огромной тяжестью скалы над нами.

— Извини, я выйду, — шепнул я Михаилу. — Мне надо на воздух.

Он увязался вслед за мной. Близился закат. Жаркое солнце пустыни медленно падало к горизонту. Я сел на горячий камень в тени акации. Михаил, как часовой, встал рядом.

— Да отвяжись ты, — бросил я. — Сидите в ваших душных пещерах, так и сидите!

— Мы здесь счастливы.

— Без свободы? Без жизни? Без любви?

— Небесная любовь гораздо круче, — улыбнулся монах.

— Ну да! Внушить-то себе можно все, что угодно.

— Неужели вы никогда не чувствовали сладости и благоговения во время молитвы?

— Чувствовал. Но не во время молитвы, а рядом с Господом, Эммануилом.

— Эммануил — Антихрист.

— А-а, погибшие, значит.

— Это вы — погибшие, — вздохнул Михаил.

— Это я уже слышал. Только, если Эммануил — Антихрист, откуда тогда благодать, та самая сладость и благоговение?

Монах отчаянно замотал головой.

— Подделка!

— И как вы отличаете?

— Нам трудно. Зато вам легко. Вы можете сравнивать. Вы ведь знаете благодать от Эммануила, надо лишь вымолить благодать от Христа и сравнить. Давайте поставим эксперимент.

— Больно опасный эксперимент.

— Почти всякий эксперимент опасен. Зато вы узнаете истину.

— Ну, и как это сделать?

— Для начала отстоять литургию.

— Эммануил говорил, что это «похороны живого».

— Так значит…

— Так! Я однажды потерял сознание во время литургии. Очень вредная вещь.

Михаил улыбнулся.

— Вокруг будут друзья. Все вас поддержат. А вам надо только взять себя в руки и не подпускать к себе Врага.

— Нет, — резко ответил я и отвернулся.

Но от меня не отстали. Ночью, точнее перед рассветом, в мою келью явились Михаил и Мар Афрем и безжалостно растолкали меня.

— Ну, что еще? — сонным голосом спросил я.

— Пойдемте! Это очень важно.

Я, шатаясь, подошел к окну и вдохнул холодного утреннего воздуха. Это несколько взбодрило меня. Небо едва розовело над темной равниной пустыни.

— Это, действительно, очень важно? — переспросил я.

— Да, важно, — строго сказал Мар Афрем.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что он бессмертный. Так вот откуда такой пиетет перед всего лишь регентом хора!

— Ладно, пойдемте. Мар Афрем, извините, а вы из этой обители?

— Нет, я из Сирии.

— А я не мог где-то раньше слышать вашего имени, или чего-то похожего?

— Возможно.

Я взглянул на Михаила. Тот хитро улыбался одними уголками глаз.

— Михаил, что вас забавляет?

— Нет, ничего, — и он посмотрел на меня, как на человека, который встретил слона и не узнал.

Мы спустились на первый уровень и вошли в траурный храм.

— Слава показавшему нам свет! — прогремело под сводами.

Мар Афрем направился к хору, поручив меня Михаилу, и, к тому же, меня окружили другие монахи, причем очень плотно.

— И ради этого вы подняли меня ни свет, ни заря? — возмутился я.

— Тихо, тихо, — прошептал Михаил и крепко сжал мою правую руку у запястья. Одновременно пожилой невысокий монах взял меня за левую руку. Я нервно оглянулся. Сзади возвышался огромный черный эфиоп, тоже монах, явно, готовый в любой момент прийти на помощь своим братьям. Я попытался вырваться и почувствовал у себя на плече его тяжелую ладонь.

— Тихо, тихо, — повторил Михаил. — Вы лучше послушайте. Ничего же страшного не происходит.

— Где Марк?!

— Не кричите. Увидите вы вашего Марка. Всему свое время.

— Когда?

— Не сегодня!

— Сволочи!

— Замолчите!

Я сжал губы. Близился тот самый мерзкий момент этого похоронного действа, когда мне стало плохо в соборе святого Штефана.

— Приидите и едите, сие есть тело мое, — провозгласил священник.

— Сие есть кровь моя за вы изливаемая, — и сквозь полупрозрачную ограду алтаря я увидел, как пали ниц священники, и храм закружился надо мною. Вероятно, я повис на руках у монахов. Но паники по этому поводу не случилось. Я даже не успел отрубиться окончательно, как мне под нос сунули что-то сильно пахучее, типа нашатырного спирта, и ко мне вернулось восприятие реальности. Меня бережно поставили на ноги, но продержался я недолго. Когда вынесли чашу, мне снова стало плохо. И все повторилось. Поддерживающие руки монахов и нашатырный спирт.

— У вас нет сердца! — простонал я. — Отпустите меня! Мне очень плохо!

— Лучше сейчас, чем потом, — строго сказал старик.

Не понимаю, как я дожил до конца литургии. Смутно помню, как на середину храма вынесли большую белую свечу, и тогда монахи, наконец, сжалились надо мною и под руки отвели наверх, в мою келью и уложили в кровать, а потом оставили меня, и я услышал, как в замке повернулся ключ. Я снова был пленником. Хотя, конечно, я был им с самого начала пребывания в монастыре, просто понял это только сейчас.

Весь день меня не трогали, только Михаил принес дежурный инжир и финики. Я сидел на кровати и рассеянно смотрел в окно.

— Я рад, что вам лучше, — улыбнулся монах.

— Спасибо за участие! — шутовски поклонился я. — Что у нас на завтра: дыба или «испанские сапоги»?

— Ну, если вам литургия все равно, что «испанские сапоги»…

— Что? Убить меня мало, да? Вы ведь хотели! Так, может быть, лучше было сразу, без мучений?

Михаил вздохнул.

— Мне жаль, что я не смог заслужить вашего прощения.

— Тошнит от вашего смирения! Смиренные монахи — тюремщики! Марк ведь тоже под замком, да?

— Да.

— Что вы вообще от нас хотите?

— Спасти вас.

— Против воли?

— У вас нет своей воли, только воля Антихриста.

— Ошибаетесь! Служить ему, кто бы он ни был — это наш свободный выбор.

— Вы сможете выбирать только, когда отречетесь от Сатаны.

— Убирайтесь! Арабы, которые держали нас в подвале без света, были много милосерднее вас. Они хотя бы не лезли в душу.

Михаил смиренно поклонился, вышел из комнаты и запер дверь.

Вечером я услышал внизу звук мотора и подошел к окну. К монастырю подъехал джип, и из него, почтительно поддерживаемый монахами, вышел старик в монашеском одеянии. «Очередной бессмертный по мою душу», — подумал я и не ошибся. Скоро на лестнице послышались шаги, и на пороге моей кельи появились Михаил, Мар Афрем и тот самый старик, седовласый и белобородый.

— Это авва Исидор, — представил его Мар Афрем. — Мы хотели бы поговорить с вами.

— Да? Садитесь, пожалуйста. Двое бессмертных! Какая честь! Вы хотите отслужить для меня персональную литургию?

Мар Афрем вопросительно посмотрел на авву Исидора. Тот покачал головой.

— Посмотрим…

— Еще одна троица спасителей! — не унимался я. — Нет, вы действительно надеетесь загнать меня в Царствие Небесное железной рукой?

— Эммануил пытается загнать всех железной рукой в свое царство, — заметил Мар Афрем.

— Так, если он — Антихрист, может быть, не стоит брать с него пример?

— Брать пример не стоит, — медленно проговорил авва Исидор. — Но сопротивляться можно и нужно, — и внимательно посмотрел на меня.

— А знаете, как мы бежали от арабских террористов? — усмехнулся я. — Слушайте! Мы захватили автомат, убив двух охранников, и выбрались из подвала по их трупам. Знаете, как по лестнице, очень удобно. А потом стреляли во всех, кто попадался нам на пути, неважно мужчина, женщина или ребенок. Расстреляли целый магазин.

— Это можно засчитать в качестве исповеди? — поинтересовался авва Исидор.

— Для исповеди нужен священник.

— Во времена моей молодости еще сохранялись публичные исповеди перед общиной, — заметил Мар Афрем.

— Да, их позже отменили, — подтвердил авва Исидор.

— Так что священник — это совершенно не принципиально, — заключил Михаил.

— Все равно в моих словах нет ни капли раскаяния. Так что не пройдет!

— Ну, капля-то точно есть, — возразил авва Исидор. — А, может быть, и не капля. Вы бы не пытались нас этим ужаснуть, если бы вас самого это не ужасало.

— А что автомат был один? — спросил Мар Афрем.

— Да.

— И вы вдвоем из него стреляли?

— Неважно.

— Важно. То есть стреляли либо вы, либо Марк. Так кто же?

— Совершенно безразлично.

— Нет, авва Исидор, давайте пока не засчитывать это в качестве исповеди. Организуем это отдельно, и чтобы без самооговоров.

— Ну-ну.

Мар Афрем вопросительно посмотрел на авву Исидора. Тот покачал головой, и я почувствовал себя безнадежно больным на консилиуме врачей. Мне явно ставили диагноз.

— Может быть, надо было все-таки попробовать экзорцизм? — очень тихо предположил Мар Афрем.

— Не поможет… Это надолго. Возможно, нам понадобятся годы.

— Вы хотите годами держать нас здесь?

— Это бы пошло вам на пользу. И пока, — Исидор переглянулся с Мар Афремом. — вы останетесь здесь. Вас не будут выводить из кельи и разговаривать с вами. Только, если вы захотите исповедоваться или присутствовать на богослужении, скажите об этом Михаилу. Мы будем очень рады.

— Я хочу видеть Марка.

— После исповеди.

Авва Исидор, Мар Афрем и Михаил вышли из комнаты и заперли за собой дверь. Я отвернулся к окну.

Наступила ночь. За окном повисла полная луна, огромная и желтоватая. Снизу из храма раздались песнопения. Громко, отчетливо. И так до самого утра. Я не мог заснуть. Надо было бежать. Меня слишком ужасала перспектива провести годы среди этих молитв, постов и занудных монахов. Где же Марк? Почему он до сих пор не устроил побега? Даже раненому ему не трудно справиться с полутора десятками безоружных людей, изнуренных постами и ночными бдениями. Да жив ли он?

Эта мысль мучила меня весь следующий день. Михаил не разговаривал со мной, не смотрел на меня и не отвечал на вопросы. Меня уже тошнило от этих фиников! Я чуть не запустил в бедного инока тарелкой, но, по-моему, он относился ко мне с тайным сочувствием, и я сдержался.

Наступило утро второго дня моего строгого заточения. Михаил был как-то особенно светел, но героически молчал. Он поставил передо мной стакан воды… И все. Я с недоумением посмотрел на этот «завтрак».

— Это что?

Он улыбнулся, но промолчал.

— Сволочи! Теперь, вы решили морить нас голодом? Думаете, так я сдамся?

— Это совсем не то! — не выдержал Михаил. — Просто, сегодня Великая Суббота, и по нашему уставу ничего нельзя, кроме воды. Вчера, в общем-то, тоже, но для вас сделали поблажку.

— Поблажку значит? Где Марк? Я хочу убедиться, что он жив!

— Вы будете на пасхальном богослужении?

— Да!

Я согласился не потому, что так быстро сломался. Я вовсе не сломался. Просто надо было действовать, а я не мог действовать без Марка.

— Хорошо, — согласился Михаил.

Вечером, часов в шесть, в моей келье вновь появились Михаил и Мар Афрем.

— Пойдемте!

— Я увижу Марка?

— Мы за этим и пришли.

Меня вели по крытой галерее с арками, вырубленными в камне.

— Вот, смотрите!

Мы подошли к одной из арок, и я взглянул вниз. Кажется, это была противоположная часть скалы, в которой был вырублен монастырь. Там, внизу, располагался залитый закатным солнцем внутренний двор. С одной стороны он примыкал к скале, а с другой возвышалась белокаменная стена. Я и не знал о его существовании!

Марк стоял в окружении нескольких монахов, вероятно, представлявших собой охрану. Его руки были связаны за спиной.

Наверное, я очень пристально посмотрел на него, так что он почувствовал мой взгляд и поднял голову. Тогда наши глаза встретились и, по-моему, он заметил и узнал меня. Но в тот же момент меня оттащили от арки.

— Почему вы не даете нам общаться, Мар Афрем? — возмущенно спросил я.

— Потому что вы можете только помешать спасению друг друга.

— Вы и его надеетесь спасти?

— Конечно.

— По-вашему он не безнадежен?

— Абсолютно не безнадежен, — сказал Михаил с таким выражением, будто считал, что я намного безнадежнее.

— Что ж вы его связали?

— Иногда нужно связать человека, чтобы помешать ему совершить зло. Потом он сам скажет вам спасибо за то, что вы вовремя удержали его руку.

— Да? И как, Марк еще не благодарит?

Михаил улыбнулся.

— Пока нет, но у нас еще есть время.

Мы вошли в храм, украшенный алой тканью и розами всех оттенков красного: от розового до бордового. Началась служба. Мысль о том, что здесь придется простоять часов двенадцать, меня несколько удручала, но это стоило сделать ради того, чтобы увидеть Марка. И Марк не обманул мои ожидания.

Около полуночи, когда священники сменили черные ризы на белые, у входа началось какое-то шевеление, и послышался приглушенный шепот. Я оглянулся, но ничего не смог разобрать в полутьме.

— Что там случилось? — спросил я у Михаила.

Тот пошептался с соседями.

— Ваш друг согласился присутствовать на службе. Впервые! — радостно сообщил монах. — Он здесь!

Мне так и хотелось ему сказать, что он зря радуется, но я сдержался. Мне даже стало жаль этих наивных людей. А чуть позже, когда зажгли множество свечей, я наконец увидел Марка, которому удалось протиснуться ко мне поближе, несмотря на некоторое сопротивление монахов. Готов поклясться, что он подмигнул мне!

Теперь нужно было только скоординировать наши действия. Я взглянул на руки Марка. Они были по-прежнему связаны за спиной. К тому же я заметил, что мой друг здорово прихрамывает. Но это его не очень смущало. У Марка было явно боевое настроение. Украдкой, шаг за шагом, он продвигался ко мне. А времени оставалось мало. На литургии мы вырубимся. Оба!

Монахи заметили наши маневры и оттащили меня в другой конец храма. А Марк почему-то не предпринимал решительных действий. Рана давала о себе знать или он боялся действовать в толпе? Не знаю. Верно, я преувеличивал его возможности.

Запели «Слава в вышних Богу, и на земле мир…» Я сжал губы. Михаил подошел ближе и взял меня за руку. Вдруг сквозь звуки песнопений прорвался какой-то гул. Что-то происходило на улице, у стен храма.

Началась евхаристическая литургия. И одновременно на лестнице послышались шаги, гулкие отчетливые. Кажется, монахи тоже что-то заметили, и голос священника дрогнул, когда он произносил «Благословен Ты, Господи…» Я оглянулся на двери. В храм четко и слаженно входили солдаты, вооруженные автоматами и одетые в камуфляж. По крайней мере, взвод. Я не разобрал знаков различия на их форме, было слишком темно. К тому же по нам заскользили лучи карманных фонариков, слепя еще больше.

— Молчать! — по-арабски приказал один из военных, вероятно, командир. И песнопение захлебнулось. Монахи повернулись и смотрели на непрошенных гостей. Пламя свечей играло на дулах автоматов.

— Кто из вас Марк и Петр, апостолы Господа? — осведомился командир.

Марк вышел вперед и кивнул мне. Он стоял ближе к ним, и я решил, что он знает, что делает и последовал его примеру. Михаил отпустил мою руку и печально посмотрел на меня, словно прося прощения. Я отвернулся и пошел к солдатам. Мы встали рядом с ними, и Марку тут же развязали руки. Теперь я разглядел форму: на нашивке на груди солдат сиял золотой Знак Спасения.

Командир беглым взглядом окинул заполненную монахами церковь, вскинул автомат и сделал знак своим подчиненным. Раздалось одновременно несколько очередей. Я видел, как упал Михаил, так и не сводивший с меня взгляда, как дернулся и осел Мар Афрем, забрызгав кровью ноты с этими странными крючками и точками (я в них заглядывал из любопытства когда-то очень давно, то есть несколько дней назад), а перед престолом упал священник в белом облачении, державший в руках чашу, и на ризе расплылись красные пятна, а чаша упала и опрокинулась, и вино из чаши смешалось с его кровью.

Солдаты во главе с командиром спустились в зал и потолкали ногами трупы. Но, судя по всему, живых не было. Потом офицер подошел к убитому священнику, наклонился, поставил причастную чашу и помочился в нее. Солдатам шутка понравилась, и человека три весело последовали его примеру. Мы с Марком остались стоять у входа.

— Да расслабьтесь вы, ребята, — добродушно сказал командир. — Вы свободны. Господь призывает вас к себе.

— Они спасли нам жизнь, — проговорил Марк.

— Кто, монахи?

— Монахи. Неужели нельзя было обойтись без этого? Они бы и так нас выдали!

— Они же погибшие! — пожал плечами командир. — Мы просто обязаны их убивать! — кажется, для него это не было обременительной обязанностью.

Марк молчал.

— Ладно, пойдемте, ребята, — подытожил офицер. — Вас ждет вертолет.

— Куда мы полетим?

— Пока в Каир.

— А дальше?

— Вот, для вас два билета на самолет «Каир — Пекин».

— Пекин?

— Да, Господь собирается принять сан Императора Поднебесной и хотел бы видеть вас на коронации.

— Императора чего? — переспросил я.

— Поднебесной Империи.

— Он, что, захватил Китай?

— Почти. Некоторые провинции еще сохраняют независимость, но столица наша.

— Когда он успел!?

— Он Господь.

Это было непостижимо. И не только из-за молниеносности сей военной операции. В конце концов, в наше время война может длиться и меньше недели. Просто здесь, в египетском монастыре было странным само существование Поднебесной Империи. Живя среди монахов, мы на время почти забыли о внешнем мире. Но теперь реальным был Китай, а синайский монастырь уже превращался в мираж в моем сознании.

Не прошло и полутора суток, как мы оказались на борту самолета.