Господь вернулся недели через две в отличном настроении. Мы встречали его в аэропорту. Он ласково улыбнулся нам и благословил всех поочередно.

Миссия его удалась. США и Мексика были наши. Не ожидал я такой прыти от Североамериканских Штатов — этого сектантского заповедника. Впрочем, богатея, сектанты добрели и становились пофигистами. Новое поколение явно предпочитало спокойную жизнь. К тому же договор с Эммануилом предполагал некоторое самоуправление. Южная Америка пока сохраняла свою независимость. Времени не хватило. По данным разведки Китай собрал войска у своих северных границ и явно не с мирными намерениями.

— Они не сумасшедшие, чтобы начать со мной войну, — сказал Господь. — Но востоком тоже надо заниматься. Запад сам упадет к нам в руки.

Я доложил Эммануилу об аресте его предполагаемых убийц.

— Ну, хоть какая-то от тебя польза, Пьетрос, — порадовался Господь. — Молодец. Кто они такие?

— Некий «Союз связующих». Похоже, что сатанисты. Птичек режут. И если бы только птичек! На них два трупа. Тоже похоже на жертвоприношения. Иногда трупы бальзамируют и делают их предметом поклонения.

Господь задумался.

— «Союз связующих»? — медленно повторил он. — Интересно. Что ты еще знаешь?

Я рассказал подробности.

Эммануил помрачнел.

— Что они сами говорят?

— Ничего, Господи. Они не желают отвечать никому, кроме вас.

— Так… Ну, что ж, я, пожалуй, с ними пообщаюсь. Пусть их приведут ко мне… Завтра… В одиннадцать.

Вечером Иоанн пригласил нас с Марком к себе на ужин и самозабвенно хвастался американскими фотографиями. На одной из них ангелочек стоял рядом с Господом на фоне глубокого ущелья в окружении несколько зловещих красных скал.

— А это ущелье Армагеддон, — прокомментировал Иоанн.

— Мне казалось, что Армагеддон в Палестине.

Он посмотрел на меня с уважением.

— Верно, в Палестине. Но и в Америке тоже. Они же любят воровать названия. А еще Господь приплыл к Ацтекам рано утром, под сияющей Венерой, на плоту из змей.

— На плоту из змей?

— Да. И змеи были живыми, и извивались, играя своими кольцами, пестрые, черные, пятнистые. А Господь стоял на них недвижим, словно это твердь. И его лицо, опаленное солнцем Америки, овеянное ее ветрами, напоминало профиль императора на медной монете.

— Какой пафос, Иоанн! Тебе надо писать.

— Да, я знаю… О, если бы вы это видели! Индейцы пали перед ним на колени и кричали: «Кетцалькоатль, Бог Утренней Звезды, вернулся к нам!»

— Красиво, конечно. Но, Иоанн, зачем ему это нужно? Ацтеки давно католики.

— Затем, что Адонай эхад[22]. И Господь хочет, чтобы все это поняли. Ему не нужна религиозная рознь. К тому же национальные традиции много значат.

Господь выбрал в религии ацтеков лучшее, что в ней было. Когда конкистадоры приплыли в Америку, они обнаружили государственный культ с человеческими жертвоприношениями. Племена воевали друг с другом не ради победы, а для захвата пленных, чтобы принести их в жертвы богам, чтобы солнце всходило, вращались небесные сферы и вовремя выпадали дожди. С юной девушки-жертвы сдирали кожу, жрец тут же облачался в нее и продолжал жертвоприношения.

Была дискуссия о том, люди ли индейцы или порождения бесов, каиниты, произошедшие от блуда людей с демонами. Бывало, что их насильно крестили и сразу убивали, чтобы гарантированно попали в рай. Средневековый цинизм.

Так было, пока не нашли отшельников, поклонявшихся духам, не признававших жертвоприношений и ждущих прихода Кетцалькоатля. Часть народа была спасена, та, что теперь католики.

Утром следующего дня, около одиннадцати мы с Марком были в Станцах Рафаэля. Точнее в станце Гелиодора. На фреске справа от меня стража хватала Гелиодора, похитившего золото из Иерусалимского храма. За процессом наблюдал папа Юлий II на носилках и группа людей в средневековых одеждах. А впереди, над дверью в станцу Сигнатуры, где теперь находился кабинет Господа, ангел выводил из темницы святого Петра.

В углу между Петром и Гелиодором, под охраной полицейских, стояли арестованные члены «Союза связующих». Иуда Искарти посмотрел на меня и очень вежливо попросил:

— Господин Болотов, передайте, пожалуйста, Господу, что мы будем говорить с ним только наедине, без охраны.

— Вы с ума сошли! — бросил я и открыл дверь кабинета.

Эммануил сидел за столом под небесно-голубым знаменем с золотым Знаком Спасения. Выше располагалась фреска «Спор о святом причастии». Сверху — Бог-Отец с земным шаром, почему-то напоминающий сорбонского профессора, под ним — кроткий Христос, благословляющий двумя руками с ранами от гвоздей, и у его ног — Святой Дух в форме голубя. Еще ниже — алтарь с сияющей облаткой и вокруг — клирики, обсуждающие истинность Евхаристии. Эммануил продолжил эту вертикаль…

Знамя висело непосредственно под алтарем, не закрывая существенных деталей фрески, но несколько наползая на нее. Внутри Знака Спасения имелась шитая золотом надпись: «RGES». Она была мне незнакома.

— Rex Gloriae Emmanuel Salvator[23], — расшифровал Господь, заметив мое любопытство. — Ты еще не забыл латынь, Пьетрос?

— Нет.

— Они здесь?

— Да, но…

— В чем дело?

— Они хотят говорить с вами только наедине.

Господь тонко улыбнулся.

— Так пусть заходят.

— Но…

— Не беспокойся за меня, Пьетрос. Это не опасно. Выполняй!

Я подчинился, и заговорщики вошли внутрь, а мы с полицейскими остались за дверью.

Время тянулась до отвращения медленно. Я в волнении слонялся по комнате. От «Изгнания Гелиодора» к «Освобождению Петра», от «Ареста Атиллы» к «Мессе в Болонье». Почему-то большинство фресок в этой комнате носили юридический характер. Разве что, кроме последней. «Месса в Болонье» была посвящена чуду тысяча двести шестьдесят третьего года, когда во время литургии из облатки для причастия истекли капли крови.

Марк занимался такими же бессмысленными шатаниями. Иногда мы сталкивались посередине и не смотрели друг другу в глаза.

Наконец, дверь комнаты отворилась, и мы услышали голос Спасителя:

— Марк, Пьетрос, идите сюда.

Мы бросились в кабинет и почти одновременно застыли на пороге. Заговорщики лежали на полу, все пятеро. Они были мертвы. Я почему-то сразу понял это, хотя на телах не было ни царапины. По крайней мере, на первый взгляд.

— Уберите это, — спокойно сказал Господь.

— Что здесь произошло? — испуганно спросил я и посмотрел на Эммануила. Он стоял спиной к столу, сложив руки на груди.

— Казнь.

— Но ведь не было приговора!

— Пьетрос, меня поражает твоя любовь к официозу, — он усмехнулся. — Раньше ты не страдал формализмом. Нет приговора, говоришь? Сейчас напишу, — и он повернулся к столу. — Кстати, Пьетрос, за тобой еще те священники, которых я оставил в живых на время поездки в Америку. Я не заставляю тебя организовывать казнь, есть люди, которые сделают это значительно лучше, но видеть тебя там очень бы хотелось. Так что добро пожаловать. Недельки через полторы. А пока займитесь мертвецами. Я не хочу видеть здесь полицию.

Мы вытащили трупы из кабинета. При этом Марк быстро осмотрел их с почти профессиональным интересом.

— Опять остановка сердца, как тогда в Москве? — спросил я. — Смерть по приказу.

Марк повернул руку Иуды Искарти ладонью вверх. На кончиках пальцев у него были следы от ожогов. Я посмотрел на лицо убийцы. Здесь тоже было что-то не так. Слабые, еле заметные ожоги губ. Я перевел взгляд на Марка. Он кивнул.

— Тоже самое с остальными.

— Отчего они умерли? — спросил я, когда мы спускались по лестнице на первый этаж. — Ты ведь в этом что-то понимаешь, да?

— Понимаю, но не в этом случае! Ничего не понимаю!

Только тогда мы вызвали по телефону инспектора Санти и сдали их полиции.

Потом в прессе появилось официальное сообщение о том, что покушение на Господа было организовано сатанистским «Союзом Связующих». Преступники казнены. Как не уточнялось. Личность юноши в саркофаге была установлена. Некоторое время он тоже входил в «Союз». Возможно жертвоприношение было добровольным.

В общем-то очень естественно: сатанисты пытаются убить своего главного врага — Господа. Но что-то не стыковалось. В деле было полно недоговорок и неясностей.

Казнь священников состоялась почти через две недели на площади святого Петра. Мы были рядом с Господом на балконе храма. На другой стороне площади полукругом стояли двенадцать шестов, к которым привязали виновных. Между храмом и шестами — толпа зевак. Я посмотрел туда внимательнее. Неужели будет сожжение? Мне жутко не нравилась мысль о том, что тот, кто спас меня от костра, теперь сложил свои. Но нет. Возле шестов не было хвороста. Только полицейские удерживали толпу метрах в десяти от приговоренных и никого не подпускали ближе.

Прочитали приговор. Все, как положено, громко, в микрофон, с усилителями. Тогда Господь поднял руку и указал на шесты. И над ними вскипело небо. Заклубилось, вспыхнуло и разорвалось. И на площади, словно отражение небес, вспыхнули двенадцать факелов. Всего лишь на мгновение, на долю секунды. И ничего не осталось, кроме горстки пепла. Тогда я понял, что стою на коленях, и все апостолы стоят на коленях, и вся площадь. Я видел это сквозь ограду балкона.

— Они вычеркнуты из Книги Жизни, — сказал Господь. И я готов поклясться, что его слышала вся площадь, хотя он не повышал голоса, и у него не было микрофона, такая установилась тишина. — Их больше нет, а значит, их никогда не было. И так будет со всеми моими врагами. От них не останется ничего, кроме пепла, и пепел будет развеян. Верным же — благословение.

И Господь поднял руки и благословил площадь, а потом и нас. Я поднялся с колен. Голова у меня кружилась.

Эммануил не отпустил нас с Марком после казни и приказал сопровождать его во дворец Киджи на площади Колонна, где после переезда располагались правительственные службы. Здесь у него был еще один рабочий кабинет (кроме Станцы Сигнатуры и кабинета во дворце Инквизиции, как теперь частенько именовали дворец Монтечитторио).

— У меня к тебе новое поручение, Пьетрос, — сказал он, когда мы вошли в кабинет. — Рим — это временно. Столицей мира должен стать Иерусалим. И ты…

В этот момент зазвонил телефон. Господь поднял трубку. И сразу нахмурился.

— Да. Идут сюда? Самоубийцы! Они что решили устроить демонстрацию? Я знаю, что сегодня последний день. Да… Кто их ведет? Ах, так! Под моими окнами? Пусть проходят… Они сами этого хотели. Не надо полиции.

Эммануил положил трубку, и я вопросительно посмотрел на него.

— Сейчас увидите. Подойдите к окну.

По улице к дворцу приближалась процессия людей. Все они были налегке, ничего не несли с собой. Толпой предводительствовали трое: двое мужчин и женщина — все в длинных белых туниках, с непокрытыми головами и сандалиях на босу ногу.

— Кто это? — спросил я.

— Святой Франциск, Хуан де ля Крус и Тереза Авильская. Выводят погибших из Рима.

— Святые?

— Боюсь, что теперь уже нет, — спокойно ответил Господь.

Он подошел к столу, выдвинул ящик и вынул оттуда пистолет.

— Пьетрос, возьми. Осторожно, заряжен.

Я взял.

— Ну, убей же своего беглеца, исправь свою ошибку.

— Святого Франциска?

— Он больше не святой.

— Но я никогда не стрелял из пистолета! Я не служил в армии!

— Это очень просто, Пьетрос. На вытянутую руку. Прицелься. Та-ак.

Моя рука предательски дрожала, и я начисто забыл о том, что с чем надо совмещать, когда прицеливаешься.

— Ну! Жми на курок!

— Не надо! — Марк выхватил у меня пистолет. — Он же ничего не умеет, Господи. Только пули переведет. Смотри, как надо!

И он твердо, профессионально прицелился. Раздался выстрел. Но никто из святых не пострадал. Никто не дрогнул. И они повели процессию дальше, словно ничего не произошло.

— А вот тебе, старому солдату, не положено промахиваться, Марк, — медленно проговорил Эммануил. — Я тебе это запомню. А теперь убирайтесь! Оба!

— Позвольте, я попытаюсь еще? — осторожно спросил Марк. — У меня что-то с рукой…

— Вон! Если мне надо будет кого-нибудь убить, я обойдусь без пистолета. Чтоб я вас больше не видел.

Мы вышли из кабинета и спустились вниз. Потом я узнал, что демонстранты шли от Аппиевой дороги через базилики Сан-Джованни и Санта-Мария Маджоре, мимо основных правительственных зданий, к Ватикану. Они, конечно, не знали, что Господь во дворце Киджи, просто аккуратно обошли все места, где он, может быть, и повернули на север у Ватиканских стен, оставив цветы на месте казни священников на площади Святого Петра. Их не остановили. Пока. Процессия долго и занудно тянулась мимо нас, обтекая триумфальную колонну Марка Аврелия, увенчанную статуей святого Павла.

— Как ты думаешь, что он с нами сделает? — спросил я. — Может, присоединимся?

Марк сурово посмотрел на меня.

— Я не одобряю убийств без суда и неисполнения обещаний. Если Господь обещал, что все, кто пожелают, смогут беспрепятственно покинуть город, значит, они должны его покинуть. Но я не предатель. Служу тому, кому служу. А что сделает с нами то и сделает — его право. Пошли. И только попробуй сбежать. Господь должен легко найти нас, как только мы ему понадобимся.

И я поплелся вслед за Марком.

В эту ночь я так и не смог заснуть. Мне грезилась казнь на площади святого Петра, пламя, упавшее с неба, и гневное лицо Эммануила. Наконец, мне надоело без толку валяться. Я встал часов в пять и сам сделал себе бутерброды. А около шести раздался звонок в дверь, чего, собственно, и следовало ожидать. Я даже не удивился, увидев у входа инспектора Санти в сопровождении полицейских.

— А здравствуйте, инспектор, заходите, — спокойно сказал я. — Забавно у нас с вами получается: то вы мне обязаны подчиняться, то я вам. Куда я должен идти?

— Следуйте за нами.

Я пожал плечами и послушался.

Привезли не в тюрьму — во дворец Киджи, но я не понимал, хорошо ли это.

У дверей все того же кабинета Господа мы нос к носу столкнулись с Марком. Он тоже был под охраной.

— Как думаешь, он нас сразу испепелит или сначала выведет на площадь? — спросил я, кивнув на дверь.

— То, что он не испепелил нас вчера, несколько обнадеживает.

Нас втолкнули в кабинет одновременно, и мы вновь оказались перед лицом Господа.

Он долго молчал и изучающе смотрел на нас. Признаться, пауза была мучительной.

— Ладно, — наконец сказал он. — Я вчера несколько погорячился. Ты прав, Марк, обещания должны выполняться. Если я обещал, что в течение месяца погибшие могут покинуть город, значит, пусть уходят живыми и невредимыми. Просто, меня слишком расстроила гибель стольких душ одновременно и люди, считавшиеся когда-то святыми, ведущие их в пропасть. Великая любовь часто приводит к великой ненависти… А ты, Пьетрос, всегда был слюнтяем. Но слюнтяйство — еще не предательство. От людей следует требовать только то, на что они способны. Я вас прощаю.

Мы вздохнули с облегчением.

— Однако мы вчера не договорили, — продолжил Господь. — Я хотел поручить вам Иерусалим. Вы должны подготовить город морально и идеологически к тому, что он станет моей столицей, столицей мира. И это поручение остается за вами. Завтра, и ни днем позже вы должны вылететь в Тель-Авив.