1. По взятии Вавилона Дарий опять предпринял поход, а именно на скифов. Поелику Азия процветала многолюдством и стечением великих богатств, то сей государь возжелал наказать скифов за то, что некогда они, вторгнувшись в Мидию и победив на битве противников, первые начали причинять обиды. Ибо, как уже мною сказано, скифы в верхней Азии владычествовали двадцать восемь лет: вторглись они в Азию, преследуя киммериян, и сокрушили державу мидян, властвовавших Азиею до пришествия скифов.

Однако, находившись вчуже двадцать восемь лет и возвращаясь по толиком времени в свою страну, скифы повстречали трудности не меньшие испытанных в Мидии: против них выступило немалое войско, родившееся от рабов, с коими жили жены скифов по причине долговременного их мужей отсутствия. 2. А рабов своих скифы всех слепят и употребляют для доения молока, которое пьют. Доят же следующим образом:[77] взяв костяные трубочки, весьма похожие на дудки, они влагают их в детородные части кобылиц и одни дуют ртом, а другие доят; сказывают, что делается так для того, что надуваемые жилы кобылицы набухают и вымя опускается. Выдоив же молоко, разливают его в пустые деревянные сосуды и, расставив тех слепых вокруг сосудов, взбалтывают его; которое молоко подымется кверху, то они сливают и почитают лучшим, а которое внизу, то худшим. Для сего-то скифы и слепят всех, кого возьмут на войне, будучи не пахарями, но пастырями.

3. От сих-то рабов и жен скифских родилось юное поколение, которое, узнав о своем происхождении, противустало скифам, возвращающимся из Мидии. Возмутившиеся прежде всего отрезали страну свою, вырыв широкий ров,[78] простирающийся от Таврических гор до Меотического озера, где оно всего пространнее, и отселе сражались со скифами, покушавшимися к ним вторгнуться. И как после многократных схваток скифы ничего не могли сделать с ними, то один из скифов сказал: «Что мы делаем, скифы? Сражаясь со своими рабами, мы и сами, побиваемые, уменьшаемся числом и, их побивая, уменьшаем число тех, над кем должны господствовать. Мне кажется, лучше нам оставить стрелы и копья, а взять каждому от своего коня плеть и пуститься против них. Пока они видели нас с оружием, то почитали себя подобными нам и рожденными от подобных; когда же увидят у нас вместо оружия плети, то, узнав и сознав, что они рабы наши, не возмогут устоять против нас». 4. Скифы послушались сего совета, и рабы, пораженные удивлением, действительно оставили битву и бросились бежать.

Вот каким образом скифы возобладали Азиею, а потом, быв изгнаны мидянами, возвратились в свою землю. И по сей-то причине Дарий, желая отмстить им, собрал против них войско.

5. Скифы о себе сами говорят так, что они суть юнейший из всех народов, а происхождение их вот каково. Первым жителем в земле их, дотоле ненаселенной, родился человек по имени Таргитай, родителями же сего Таргитая были Зевс и дочь реки Борисфена; для меня сие невероятно, однако же так рассказывают. Таково рождение Таргитая; а детей у него было трое: Липоксаис, Арпоксаис и младший Колаксаис. В царствование их на скифскую землю упали с неба золотые творения: плуг, ярем, бердыш и чаша. Старший из них увидел оные первый и, желая взять их, подошел к ним ближе, но золото загорелось огнем. Когда он отошел, то подошел к ним второй брат, и золото опять загорелось: так, горя, отгоняло оно их от себя. Когда же подошел к нему третий, всех младший брат, золото потухло, и он взял его к себе; старшие же братья, уразумев сие, отдали все царство младшему.

6. От Липоксаиса произошли те из скифов, кои называются авхатами; от среднего, Арпоксаиса, те, кои зовутся катиарами и траспийцами; а от младшего произошли скифы-цари, называемые паралатами. Общее же всех их название — сколоты, по проименованию царя; скифами же называют их эллины.

7. Таковое скифы себе приписывают происхождение. Времени же их существования, сказывают, от первого царя их Таргитая до нашествия на них Дария прошло всего не более тысячи лет. Цари их ниспадшее с неба золото почитают священным и сохраняют весьма тщательно, ежегодно собираясь для умилостивления его великими жертвами. И кто в сие празднество, охраняя священное золото, уснет на открытом воздухе, тому, говорят скифы, жить остается не долее года; и для того дается ему земли столько, сколько в один день может он объехать на лошади. А как страна сия обширна, то Колаксаис учредил в ней для своих детей три царства, и одно из них сделал бо́льшим всех, где и сохраняется золото. Далее же к северу от верхних обитателей Скифии не можно, сказывают, ни пройти, ни посмотреть, из-за всюду летающих перьев:[79] сими перьями там наполнена и земля и воздух, так что зрение вовсе преграждается.

8. Так рассказывают сами скифы о себе и о стороне, за ними лежащей. Эллины же, обитающие на берегах Понта, повествуют другое. Они говорят, что Геракл, гоня волов Гериона, пришел некогда в сию землю, тогда необитаемую, а ныне населяемую скифами. Сей Герион обитал за морем на острове, называемом эллинами Эрифиею,[80] что за Геракловыми столпами близ Гадира на Океане. Океан же, по словам их, начинает течение свое с Востока и обтекает всю землю, однако слов сих делом они не доказывают. Оттуда-то Геракл пришел в страну, ныне называемую Скифиею, где он, якобы захваченный непогодою и стужею, окутался львиною шкурою и уснул; между тем пасшиеся кобылы от его колесницы по божественному случаю исчезли. 9. Геракл, пробудившись, стал искать их и, прошед всю сию страну, прибыл наконец в так именуемую Гилейскую землю:[81] там нашел он пещеру, а в пещере некое двуестественное чудовище, полудеву и полузмею, у коей верхняя половина от чресел была женщины, а нижняя змеи. Удивленный сим видом Геракл спросил у нее, не видала ли она где заблудившихся кобылиц: и та отвечала, что они у нее, но она их не отдаст ему прежде, нежели он с нею преспит. Геракл за таковую мзду согласился на ее требование; однако ж она отложила отдачу кобылиц, желая удержать с собою Геракла как можно долее. Наконец, когда он хотел, взявши кобылиц, уйти, то она, отдавая их, сказала ему: «Этих кобылиц, зашедших сюда, я сберегла для тебя, и ты за то заплатил мне: я от тебя имею трех сыновей. Наставь же меня, что с ними делать, когда они вырастут: в здешней ли стране поселить их, коею я одна обладаю, или отослать к тебе?» На таковой ее вопрос Геракл, сказывают, ответил: «Когда увидишь их возмужавшими, то не ошибешься, если поступишь так: кого из них увидишь вот так натягивающим сей лук и вот так препоясывающимся сим поясом, того соделай обитателем твоей страны; кто ж из них требуемого мною исполнить не в силах будет, того вышли из сей страны. Поступив так, и сама будешь довольна, и мое повеление выполнишь». 10. С сими словами он натянул один свой лук (ибо дотоле у него было их два) и показал, как опоясываться поясом (а на конце его пряжки висела золотая чаша), и, передавши ей лук и пояс, удалился. Когда же родившиеся у нее дети возмужали, то она каждому из них дала имена, старшего назвавши Агафирсом, другого Гелоном, а младшего Скифом; а после сего, памятуя о наказе Геракловом, исполнила его. Двое из ее сыновей, Агафирс и Гелон, не в силах будучи совершить предложенного подвига, изгнаны были родительницею и покинули страну, а младший из них, Скиф, совершив оный, остался на месте. От сего-то Скифа, сына Гераклова, произошли цари, царствовавшие потом в Скифии, а от той чаши скифы сохранили обычай и ныне носить их на поясах. Сие единственно и сделала для Скифа его мать. Так повествуют эллины, обитающие при Понте.

11. Есть, впрочем, и еще один рассказ, с коим я более всего соглашаюсь. Говорят, что скифы-пастыри, обитавшие в Азии, быв оттуда во время войны с массагетами вытеснены, перешли через реку Аракс[82] и пришли в землю киммерийскую, ибо киммериянам в древние времена принадлежала сия страна, ныне занимаемая скифами. Киммерияне пред нападающими скифами держали совет, так как неприятельское войско было велико. Мнения их разделились надвое, и оба были сильны, но сильнее было мнение царское. Мнение народа было то, чтоб удалиться и не подвергать себя опасности от превосходной силы; царское же мнение было принять войну за свою землю с нашественниками. И ни народ царям не хотел послушаться, ни цари народу: народ желал удалиться без битвы, оставив землю неприятелю, а цари полагали лучшим лечь мертвыми в своей земле, но не бежать купно с народом, рассуждая, коликими наслаждались они благами и коликие постигнут их бедствия по оставлении отечества. По таким своим мнениям разделившись и будучи равны числом, вступили они между собою в сражение; и кто в той междоусобной войне погиб, тех киммерийский народ похоронил при реке Тире, где и ныне видна их могила, а по совершении погребения ушел из своей земли, так что скифы, напавши, получили ее совсем пустою. 12. И поныне в Скифии есть и стены Киммерийские, и переправа Киммерийская, и земля по имени Киммерия, и пролив, называемый Боспором Киммерийским. Сами же киммерияне, по-видимому, бежав от скифов в Азию, заселили тот полуостров, на коем ныне находится эллинский город Синопа; скифы же, по-видимому, преследуя их и ворвавшись в землю мидян, заблудились: ибо киммерияне бежали, держась моря, скифы же гнались за ними, оставляя в правой стороне Кавказ, после чего и ворвались в мидийскую землю, будучи заведены дорогою вовнутрь страны. Таков сей третий рассказ, повествуемый эллинами сходно с иноземцами.

13. Равным образом и Аристей Проконнесский,[83] сын Каистробия, поэт эпический, говорит, что он, обуянный Фебом, пришел к исседонам, а над исседонами живут аримаспы, люди одноглазые, а над аримаспами — грифы-златохранители, а над теми гипербореи, смежные с морем. Все они, кроме лишь гипербореев, всегда ведут соседственные войны, начиная с аримаспов: аримаспы выгоняют из их земли исседонов, исседоны — скифов, скифы же теснят киммериян, обитающих у южного моря, и под таковым гнетом оные оставляют свою страну. Стало быть, и Аристей не согласен во мнении о сей стране со скифами.

14. Откуда родом был сей Аристей, повествующий об этом, я сказал уже; а какой рассказ о нем я слышал в Проконнесе и Кизике, сейчас скажу. Был сей Аристей гражданином, никому не уступавшим знатностию рода, и вот зашед в одну сукновальню в Проконнесе, сказывают, он умер; а валяльщик, заперши мастерскую, пошел известить о том сродников умершего. Но между тем как по городу распространился слух о кончине Аристеевой, с говорящими о сем завел спор один кизикийский гражданин, пришедший из города Артаки, утверждая, что он встретил Аристея на пути в Кизик и сам с ним разговаривал. Спорил он настойчиво, и тогда сродники Аристеевы пришли в валяльню со всем потребным для взятия его тела, но, отворив оную, не нашли в ней Аристея ни мертвого, ни живого. А на седьмом году после сего явился он в Проконнесе, написал эпическую поэму, ныне между эллинами называемую «Аримаспеею», и потом сокрылся вновь. Так рассказывают в названных мною городах. 15. А вот что, как известно мне, случилось у метапонтян в Италии через двести сорок лет после второго Аристеева появления (если сопоставить рассказываемое в Проконнесе и в Метапонте). Метапонтяне сказывают, что Аристей являлся им в стране их и велел соорудить Аполлону жертвенник, а близ него поставить изваяние с именем Аристея Проконнесского: ибо, говорил он, к ним одним из всех италийцев приходил некогда Аполлон, и сопровождал его он сам, ныне зовущийся Аристеем, но тогда, сопровождая бога, был он вороном. Сказав сие, Аристей исчез. Метапонтяне, говорят, послали в Дельфы спросить бога, что сие было за человеческое привидение; и пифия велела им тому привидению покорствовать, и покорность их пойдет им на пользу. Посему они и исполнили оное требование; и поныне там стоит изваяние с именем Аристеевым близ самого кумира Аполлона, вокруг них лавровые деревья, а кумир воздвигнут на рыночной площади. Сего довольно об Аристее.

16. Что такое находится выше той страны, о коей начал я говорить, никто достоверно не знает: ибо я никого не могу найти, кто бы сказал, что был очевидцем того. Даже Аристей, о коем я только что говорил, сам не доходил далее исседонов, как сознается в собственных стихах своих, а лишь по слуху повествует о землях вышележащих, говоря, что слышал он сие от исседонов. Тем не менее мы предложим здесь все, что только можно было нам по слуху собрать достовернейшего.

17. Начиная от торжища Борисфенского,[84] которое находится в самой средине приморских земель всей Скифии, первые живут каллипиды, кои суть эллины-скифы, а выше их другой народ, алазонами именуемый. Они и каллипиды во всем прочем следуют обычаям скифов, кроме того, что сеют и едят хлеб, равно как лук, чеснок, чечевицу и просо. Выше алазонов живут скифы-пахари, кои сеют хлеб не для снеди, но на продажу. Выше их живут невры, от невров же к северу, сколько нам известно, земля безлюдна. Все сии народы живут на запад от Борисфена, по реке Гипанису.

18. На другой же стороне Борисфена первая от моря земля есть Гилея; выше оной обитают скифы-земледельцы, коих эллины, живущие у реки Гипаниса и зовущие себя ольвиополитами, называют «борисфенскими». Из сих скифов-земледельцев одни расселяются к востоку на три дня пути, простираясь до реки Пантикапы, а другие к северу на одиннадцать дней плавания вверх по Борисфену. Выше их лежит страна большею частию безлюдная, за коею живут андрофаги, народ особливый, отнюдь не скифский. Выше же их безлюдье уже совершенное, и нет никакого народа, сколько нам известно.

19. К востоку от названных скифов-земледельцев, по ту сторону реки Пантикапы живут уже скифы-пастыри, ничего не сеющие и не пашущие; а вся страна сия безлесна, кроме Гилеи. Сии пастыри расселяются к востоку на четырнадцать дней пути, простираясь к реке Герру.

20. За Герром находятся так называемые Царские земли, где живут благороднейшие и многочисленнейшие скифы, почитающие прочих скифов своими рабами. Расселяются они к югу до Таврики, к востоку до того рва, который прокопали рожденные от слепых, и до торжища при Меотийском озере, именуемого Кремнами, частию же прилежат к реке Танаису. Выше царских скифов к северу обитают меланхлены,[85] народ чужой и не скифский; выше же меланхленов болота и безлюдье, насколько нам известно.

21. По ту сторону реки Танаиса земля уже не скифская, но первая из стран савроматов. Сей народ занимает землю от Меотийской впадины к северу на пятнадцать дней пути, всю лишенную как диких, так и садовых дерев. Выше сих савроматов во второй стране сей живут будины, населяющие землю, изобильную всяким лесом. 22. А повыше будинов к северу сперва простирается безлюдье на семь дней пути, далее же, поворотя более к востоку, живут фиссагеты, народ многочисленный и особый, питающийся звериною ловлею. В смежности с ними в сих же самых местах живут так называемые иирки. Они также питаются звероловством, но особенным образом: охотник взлезает на дерево (их в сей стране везде довольно) и там притаивается, имея наготове лошадь, приученную лежать на брюхе для незаметности, и собаку; завидев же с дерева зверя, охотник стреляет в него из лука, вскакивает на коня и гонится за ним, а собака следит его. А еще выше сих народов к востоку живут другие скифы, отложившиеся от скифов царских и перешедшие в сии места.

23. До страны сих скифов вся описанная мною земля плоска и тучна; оттоле же идет каменистая и неровная. Если пройти великое пространство сей неровной земли, то у подошвы высоких гор, как сказывают, обитают люди, кои все от рождения плешивы, как мужчины, так и женщины, плосконосы и с большими подбородками; язык они употребляют особенный, а одежду скифскую. Питаются они древесными плодами. Дерево, коим они живут, называется «понтик», величиною оно почти со смоковницу, плод носит похожий на боб и имеющий ядро; когда сей плод созреет, то процеживают его сквозь ткань и вытекающий из плода густой и черный сок, называемый «асхи»,[86] лижут и пьют, смешав с молоком, а из отжимков делают лепешки и едят. Скота у них немного, потому что пажити здесь не хороши. Каждый из них живет под деревом, зимою окутывая его плотным белым войлоком, а летом без войлока. Сим людям никто не делает обид, ибо они почитаются священными, да и воинских оружий не имеют; более того, они и соседов своих примиряют в несогласии, и кто в бегстве прибегнет к ним под защиту, тому никто не причиняет обиды; имя же сему народу — аргиппеи.

24. До страны сих плешивых и народов, впереди их живущих, земля достаточно известна. Ибо посещают их некоторые и из скифов, коих нетрудно выспросить, и из эллинов от борисфенского и других понтийских торжищ. Скифы же, посещающие сих людей, производят с ними дела посредством семи переводчиков на семи языках.[87] 25. Доселе, стало быть, земля известна; но что находится выше сего плешивого народа, о сем никто ничего достоверного сказать не может, ибо путь туда пресечен высокими горами, коих никто не переходил. Плешивые же сии говорят, чему, впрочем, я не верю, будто на сих горах живут люди козьеногие, а прошед их, другие люди, которые спят по шесть месяцев, чего я и вовсе принять не могу.

Страна же, лежащая от аргиппеев на восток и обитаемая исседонами, известна достаточно; неизвестна лишь лежащая выше на север, кроме разве того, что о ней сказывают аргиппеи и исседоны. 26. Сами исседоны, говорят, имеют такие установления.[88] Когда умрет у кого отец, то все сродники приводят к нему домашний скот, закалают и изрубают в куски, а с ним изрубают и умершего родителя хозяинова. После сего все мяса перемешивают и предлагают на стол; голову же, оголив и вычистив, вызолачивают и употребляют как вещь священную, когда свершают великие годовые жертвоприношения, которые сын устраивает для отца, как эллины устраивают поминания. Впрочем же, исседоны почитаются народом справедливым; и женщины у них имеют власть, равную с мужчинами. Стало быть, и сей народ известен.

27. Выше сего народа, как сказывают сами исседоны, живут люди одноглазые и грифы-златохранители; от исседонов сей рассказ переняли скифы, а от скифов мы, и называем мы их по-скифски «аримаспами», ибо у скифов «арима» значит «один», а «спу» — «глаз».

28. Во всей описанной здесь стране бывает столь жестокая зима,[89] что восемь месяцев продолжаются несносные морозы, и если прольешь воду, то грязи не будет, а если разожжешь огонь, то будет. Замерзает даже море и весь Боспор Киммерийский, так что скифы, живущие по сю сторону рва, по льду ходят походами и ездят на повозках на ту сторону к синдам. Такова бывает здесь восемь месяцев зима, да и последние четыре месяца бывают холодны. Непогода сия гораздо различного свойства с теми, какие бывают в других странах. В дождливую пору там почти не бывает дождя, а летом идут дожди беспрестанно; и когда в других местах бывают громы, там их не бывает, — летом они бывают часто, зимою же если случится гром, то сие почитается чудом. Равным образом за чудо почитается, когда в Скифии случится землетрясение, летом ли или зимою. Притом зиму сию лошади переносят, а мулы и ослы никак не могут переносить, между тем как в других землях лошади, стоя на морозах, чахнут, а ослы и мулы их переносят.

29. Мне кажется, по сей причине там и порода быков родится комолая, без рогов. Мнение мое подтверждает и стих Гомеров в «Одиссее», в коем говорится:

слова справедливые, ибо в жарких странах рога вырастают быстро, а где бывает сильная стужа, там они или не вырастают вовсе, или весьма мало. 30. В Скифии, стало быть, сие происходит от холода; а удивительнее для меня то (отступаю от рассказа, как делывал сие с самого его начала), что и в Элиде по всей стране не могут родиться мулы, хотя страна не холодна, да и других причин тому не видно. Сами же элидяне сказывают, будто мулы не родятся у них от заклятия;[91] и потому, когда наступит время случки, они отгоняют кобыл к соседам и припускают их к ослам в чужом поле, пока не обрюхатеют, а потом пригоняют их назад.

31. О перьях же, коими, как сказывают скифы, наполнен воздух, и потому они-де не могут ни посмотреть, ни пройти выше по своей земле, мнение мое таково. За скифскою землею всегда идет снег, хотя летом и менее, конечно, чем зимою; а кто видел вблизи падающий густой снег, тот поймет меня, ибо снег весьма походит на перья. Из-за таковых-то зим северные места сего материка необитаемы; и таковой-то снег по причине схожести называют скифы и их соседы перьями. Вот что повествуется о сих отдаленнейших странах.

32. О гипербореях же ничего не говорят ни скифы, ни другие там живущие народы, разве, может быть, исседоны; но и те, по-видимому, ничего не говорят, иначе говорили бы и скифы, как говорят о людях одноглазых. А упоминает о гипербореях Гесиод, равно как и Гомер в «Эпигонах»,[92] если поэма сия писана действительно Гомером.

33. Гораздо более о сем народе рассказывают обитатели Делоса. Они говорят, что есть некие священные приношения, обвязанные пшеничною соломою; от гипербореев они бывают передаваемы скифам, от скифов получают оные один за другим смежные народы, препровождая их к западу даже до Адриатического моря, отсюда посылаются они к югу, где первыми из эллинов получают их додоняне, от сих переходят к Малийскому заливу и перевозятся в Евбею, где из города в город следуют даже до Кариста, и отсюда каристянами, минуя Андрос, доставляются в Тенос, а геносцами в Делос: вот как, стало быть, сия святыня, сказывают, переходит в Делос. Впервые гипербореи с сими приношениями послали сюда двух дев, коих делийцы называют Гиперохою и Лаодикою, а при них для безопасности пять мужей из своих поселений, кои ныне весьма почитаются на Делосе под именем «перфереев». Но как посланные не возвратились назад, то гипербореи, беспокоясь, что и впредь посылаемых может постичь невозвращение, послали новые, обвязав их пшеничною соломою и донесши только до границ своей земли, а там наказав соседам переслать их далее к другому народу; чрез таковую пересылку, сказывают, и пришли оные в Делос. (Нечто подобное сим жертвоприношениям знаю я и сам: фракийские и пеонийские женщины, принося жертву Артемиде Царской, также обвязывают пшеничною соломою свои приношения, и это мне известно доподлинно.)

34. В честь сих гиперборейских дев, скончавшихся на Делосе, остригают себе волосы как девицы, так и юноши делийские: первые перед свадьбою, обрезав себе прядь и обвив ею веретено, полагают сие на их могилу (а могила та в святилище Артемиды, со входа по левую руку, и при ней растет маслина); так же и юноши делийские, перевив отрезанные волосы какою-то травою, полагают их на ту же могилу. Такова тем гипербореянкам почесть от жителей Делоса.

35. А еще на Делосе говорят, что прежде даже Гиперохи и Лаодики приходили в Делос чрез те же самые народы две другие гиперборейские девы, Арга и Опида, принося обетную дань Илифии за ускорение родов. Сии Арга и Опида приходили, говорят, вместе с самими божествами, почему и возданы были им особливые почести: женщины для них собирают подаяния, именуя их обеих в гимне, сочиненном для них Оленом ликиянином (это отселе научились островитяне и ионяне призывать в гимнах Опиду и Аргу, собирая им подаяния; а сей Олен,[93] пришед из Ливии, сочинил и другие старинные гимны, что поются на Делосе), а весь пепел сожженных на жертвеннике бедр воссыпают на гробницу Ониды и Арги, гробница же сия находится позади святилища Артемидина к востоку, близ самого кеосского подворья.

36. Сказанного о гипербореях достаточно; ибо не считаю надобным повторять баснь об Абарисе, который, сказывают, тоже был гиперборей и со стрелою обходил всю землю, не вкушая пищи.

Впрочем, если уж есть гипербореи, люди «засеверные», то должны быть и гипернотии, люди «заюжные». Но смешно глядеть, сколь многие уже начертывали обозрение земли, и никто не изъяснил его толковым образом: Океан они чертят[94] обтекающим землю, землю — круглою, словно выточенная, и Азию делают равною Европе. Посему я в коротких словах покажу как величину каждой из сих частей, так и очертание.

37. Персы в Азии обитают у южного моря, называемого Чермным; выше к северу от них живут мидяне, от мидян саспиры, от саспиров колхи, обитающие у северного моря, в которое впадает река Фасис: так сии четыре народа простираются от моря до моря. 38. К западу от сих народов протягиваются в море два мыса, каковые я и опишу. Первый мыс, начинаясь на севере от Фасиса, простирается в море по Понту и Геллеспонту до троянского Сигея, а на юге, начинаясь от Мириандрского залива, что возле Финикии, простирается в море до оконечности Триопии; населяют сей мыс тридцать народов. Таков первый мыс. 39. Второй мыс, начинаясь от персов, простирается в Чермное море: за персидским берегом здесь следует ассирийский, за ассирийским — аравийский, каковой и оканчивается (не по существу, но лишь условно) в том Аравийском заливе, к которому Дарий прокопал канал из Нила.[95] Между персами и Финикиею лежит страна обширная и плоская; а от Финикии сей мыс идет вдоль нашего моря по Сирии Палестинской к Египту, где и оканчивается; населяют его только три народа. 40. Таково протяжение Азии к западу от персов. К востоку же от персов, мидян, саспиров и колхов простирается Чермное море; а к северу — Каспийское море и река Аракс, текущая к восходу солнца. Обитаема Азия не далее Индии, а от нее к востоку лежит пустая степь, о коей никто не может сказать, какова она. Такова величина и вид Азии.

41. Ливия же находится на втором названном мною мысе, начинаясь тотчас от Египта. Причем у Египта мыс сей узок (ибо от нашего моря до Чермного здесь считается сто тысяч саженей, что составляет тысячу стадиев), далее же за сею горловиною находится край весьма пространный, который и называется Ливиею.

42. Удивляюсь тем, кои разделили и разграничили Ливию от Азии и Европы: между ними есть немалая разность. Ибо в длину Европа прилегает к обеим оным частям, в ширину же, как мне кажется, и сравниваема быть с ними не может.

В самом деле, Ливия очевидным образом отвсюду обтекаема морями, кроме малого пространства, коим граничит она с Азиею. Первый открыл сие, сколько нам известно, Нехо, царь египетский: он, перестав копать канал из Нила в Аравийский залив, послал финикиян на кораблях, наказав им назад приплыть через Геракловы столпы в северное море и таким лишь образом возвратиться в Египет. Финикияне, отправившись из Чермного моря, поплыли по южному морю, а как наступала осень, они приставали к той части Ливии, до которой доплывали, делали на ней посевы и ожидали жатвы, а сжавши хлеб, опять продолжали плавание: таким-то образом по прошествии двух годов, в третьем году обогнув Геракловы столпы, прибыли они в Египет, и говорили (я тому не верю, а иной, быть может, и поверит), будто бы, огибая Ливию, они имели солнце по правую руку. Вот каковым образом была Ливия узнана в первый раз. 43. После же сего стали говорить о том и карфагеняне. Ибо Сатасп, сын Теаспа из рода Ахеменидов, хоть и был посылан для совершения плавания вокруг Ливии, однако не успел в том, убоявшись как долготы плавания, так и пустыни морской, и не исполнил подвига, который мать на него возложила. Было так, что он изнасиловал девицу, дочь Зопира, сына Мегабизова, за каковое преступление царь Ксеркс хотел было распять его на кресте; но мать Сатаспа, сестра Дариева, просьбою своею казнь сию отклонила, сказавши, что наложит на него тяжчайшее наказание: принудит его совершить плавание вокруг Ливии так, чтобы по совершении оного возвратился он в Аравийский залив. Когда Ксеркс на то согласился, Сатасп, прибыв в Египет и взяв у египтян корабли и гребцов, поплыл к Геракловым столпам, а пройдя их и обогнув ливийский мыс, именуемый Солоент, пустился к югу. Но как плыл он по долгому морю долгие месяцы, а пути оставалось не меньше пройденного, то, поворотив назад, он вернулся в Египет. Отсюда отправившись к царю Ксерксу, рассказал он, что в отдаленнейших местах плыл он мимо людей малорослых, одетых пальмовыми листьями, и когда приставал он к их берегу, они оставляли поселения и убегали в горы, он же, входя в те поселения, обиды им не причинял, а брал один только скот. А что не совершил он полного плавания вокруг Ливии, на сие представил он причиною, будто корабль не мог идти далее, но остановился сам собою. Ксеркс, увидев, что он говорит неправду и не исполнил возложенного на него подвига, совершил над ним прежде назначенную казнь и распял его. У сего Сатаспа был евнух, который, как скоро услышал о смерти господина, тотчас бежал на Самос со множеством денег, но деньги сии у него ограбил один житель самосский, коего имя хотя я и знаю, но упоминать не хочу.

44. Что до Азии, то многие части ее открыты Дарием. Он, желая знать, где впадает в море река Инд, которая после Нила одна из всех рек питает крокодилов, послал на кораблях людей, коих почитал в состоянии узнать истину, и между ними Скилака, мужа из Карианды.[96] Они, отправившись из города Каспатира в Пактийской области, поплыли по реке в море к востоку солнца, а затем, проплывши тем же морем к западу, на тридцатый месяц прибыли в ту страну, откуда египетский царь послал вокруг Ливии финикиян, о коих уже мною сказано. По совершении же сего плавания Дарий покорил индийцев своей власти и стал властвовать названным морем. Вот как стала известна вся Азия (кроме лишь восточной ее области) и открылось, что она окружена морем, как и Ливия.

45. О Европе же никем подлинно не узнано ни с востока, ни с севера, омывается ли она водою. Только известно то, что длиною своею она примыкает к Азии и Ливии. И я понять не могу, почему единой земле даны три различные названия по женским именам и почему границами по ней положены Нил, река египетская, и Фасис, река колхидская[97] (вместо коего некоторые полагают Танаис, реку меотийскую, и пролив Киммерийский). Я не мог узнать даже имен тех, кои сделали сие разграничение, и отчего они дали сии проименования. Многие эллины уверяют, что Ливия получила название от Ливии, тамошней уроженки, Азия же от имени жены Прометеевой. Но лидяне последнее имя присвоивают себе, говоря, что Азия названа по имени Азия, сына Котиева, внука Манесова, а не по имени Азии Прометеевой; от сего-то Азия и племя в Сардах именуется Азиадами. О Европе же как никому не известно, окружена ли она водою, так неизвестно и то, откуда получила она сие название и кто дал ей оное. Разве лишь можно сказать, что страна сия получила название от Европы, царевны Тирской, а дотоле была безымянною, как и прочие две части земли; однако ведомо, что сия царевна была родом из Азии и в ту землю, которую ныне эллины называют Европою, не вступала, а только из Финикии в Крит и из Крита в Ликию. Сказанного о сем довольно; впрочем, мы будем употреблять имена, всеми принятые.

46. Понт Евксинский, на который Дарий предпринимал поход, представляет вкруг себя народы, всех стран непросвещеннейшие, исключая лишь скифский: ибо по сю сторону Понта ни одного народа мы не можем предложить, мудростию известного, ни одного мужа, ученостию знаменитого, кроме народа скифского и царя Анахарсиса.[98] Скифский народ одно важнейшее из человеческих дел придумал мудрее всех народов, какие мы знаем, после чего прочему я уже не удивляюсь. Сие важнейшее их изобретение в том, что никто напавший на них не может уже спастись и никто не может уловить их, если сами они не захотят быть настигнутыми. Ибо у кого нет ни городов, ни крепостей, где каждый носит свой дом с собою, где все суть конные стрелки, живут не плугом, а скотом, и жилища свои перевозят на телегах, как не быть тем непобедимыми и неприступными?

47. К изобретению сему способствовало им свойство как земли их, так и рек, по ней протекающих. Земля их ровная, изобилует пажитями и водами, а рек по ней протекает не менее, чем есть каналов в Египте. Я поименую из сих рек знаменитейшие и способнейшие к судоходству с моря. Таковы суть: Истр о пяти устьях, потом Тирас, Гипанис, Борисфен, Пантикапа, Гипакирис, Герр и Танаис. Они текут следующим образом.

48. Истр, величайшая из всех рек, нам известных, всегда одинаков в своем течении летом и зимою. Она первая в Скифии течет от запада и величайшею всех сделалась оттого, что в нее впадают и другие реки. Сии усиливающие ее реки суть пять текущих в Скифии: та, которую скифы называют Пората, а эллины Пирет, засим Тиарант, Арар, Напарис и Ордесс. Первая из названных рек велика, протекает к востоку и там сливает воды свои с Истром; вторая, именуемая Тиарантом, меньше и течет более к западу; Арар же, Напарис и Ордесс впадают в Истр, протекая промежду сих двух. 49. Таковы суть собственно скифские реки, кои Истр увеличивают. А от агафирсов истекает и сливается с Истром река Марис. С вершин Гема текут в оную три другие большие реки, устремляясь на север, Атлант, Аврас и Тибисис; равным образом впадают в Истр и текущие через Фракию и фракийских кробизов Африс, Ноес и Атанес, и текущая от неонов и горы Родопы река Киос, рассекающая Гем посредине. Из Иллирии текущая к северу река Ангр, орошая поля трибаллийские, впадает в реку Бронг, а Бронг в Истр, так что обе сии большие реки приемлются Истром. Из страны, лежащей выше омбриков, впадают в него реки Карпис и Алпис, текущие к северу, — ибо Истр протекает по всей Европе, начиная от кельтов, кои в Европе ближе всех к западу солнца после кинетов, и протекши по всей Европе, втекает сбоку и в Скифию. 50. От сих-то рек и многих других, сливающих воды свои, река Истр и делается величайшею из всех. Только если сравнивать Истр сам по себе с Нилом, то Нил обилием вод явится превосходнее, ибо в Нил не впадает ни река, ни источник какой-либо, способствующий его многоводности. А что Истр одинаков в своем течении летом и зимою, тому, кажется мне, причина такова. Зимою он бывает в естественном своем состоянии или немного превышает оное: зимою в сей стране дождь бывает весьма скуден, а все покрыто снегом. Летом же снег, выпавший зимою в изобилии, растаивает и отвсюду вливается в Истр; сей снег и купно частые и сильные дожди, кои там идут летом, реку увеличивают. Таким образом, чем более летом солнце притягивает воды из него, нежели зимою, тем более летом вливается оной в Истр, нежели зимою; и как друг против друга сии количества равны, то река сия кажется всегда одинаковою.

51. Таков Истр, одна из рек скифских. За ним следует Тирас, который течет от севера и выходит из великого озера,[99] служащего границею между Скифиею и Невридою. При устье сей реки живут эллины, кои называются тиритами.

52. Третья река Гипанис начинает свое течение в Скифии и выходит из великого озера, около коего пасутся белые дикие лошади; озеро сие по справедливости называется «матерью Гипаниса». Из него истекая, Гипанис в первые пять дней плавания мелок и воды его сладки, а потом на другие четыре дни пути к морю становятся весьма горьки, ибо в реку сию впадает горький источник, и горечь его такова, что при всей его малости он заражает всю реку Гипанис, немалую между малыми. Сей источник находится на границах скифов-пахарей и алазонов, а имя тому источнику и месту, откуда он течет, по-скифски «Эксампей», а на эллинском языке «Священные пути». Тирас и Гипанис в земле алазонской текут смежно между собою, но потом расходятся, и пространство между ними расширяется.

53. Четвертая река — Борисфен, которая после Истра есть величайшая и способствующая продовольствию, как я полагаю, более не только скифских, но и всех других рек, кроме египетского Нила, с коим никакой другой реки сравнить не можно. Из прочих же рек Борисфен есть самая способствующая продовольствию, ибо представляет лучшие и здоровые пажити для скота, доставляет в изобилии отличную рыбу, для питья приятна, будучи чиста среди мутных рек, посевы при ней бывают превосходны, а где земля не засевается, там растет превысокая трава; при устье ее сама собою оседает соль в неисчерпаемом обилии, и водятся в ней огромные рыбы без костей, называемые «антакеями»,[100] коих солят; много есть там и другого, достойного удивления. До места, называемого Герром, к коему плыть должно сорок дней, она, как известно, течет от севера; выше же через какие земли протекает, никто сказать не может, несомненно лишь, что до скифов-земледельцев она течет через степь, а скифы сии живут на десять дней плавания вдоль нее. Одной только сей реки да Нила я не могу показать источников, да и никто другой из эллинов, видимо, не может. Приближаясь к морю, Борисфен смешивается с Гипанисом и впадает с ним в один и тот же залив. Находящийся между сими реками выступ называется Гипполаевым мысом, и на нем воздвигнуто капище Деметры, а за сим капищем по реке Гипанису живут борисфениты. О сих двух реках сказано достаточно.

54. Пятая после сих река Пантикапа течет также от севера и из озера, а между нею и Борисфеном обитают скифы-земледельцы; она притекает в Гилею, а миновав сию, смешивается с Борисфеном.

55. Шестая река Гипакирис, вышедши из озера, течет среди скифов-пастырей и впадает в море при городе Каркините, оставляя по правой стороне Гилею и так называемое «Ахиллово ристалище».[101]

56. Седьмая река Герр отделяется от Борисфена в тех местах, где Борисфен становится известен, а отделясь, получает имя самой сей страны, называемой Герры. Течет она в море, разделяя земли пастырей и царских скифов, но впадает в реку Гипакирис.

57. Восьмая река Танаис, которая с возвышенности истекает из великого озера, а впадает в еще величайшее, называемое Меотидою и отделяющее скифов царских от савроматов. В сей Танаис впадает еще одна река, по имени Гиргис.

58. Вот каковыми скифы обладают знаменитейшими реками. Трава же, растущая в Скифии, умножает желчь в животных более всех трав, какие токмо нам известны; что сие справедливо, можно в том удостовериться, вскрывши животных.

59. Таковы суть величайшие выгоды, легко доступные скифам. Прочие же постановления и обычаи у них суть следующие.

Богам они поклоняются лишь вот каким: более всего Гестии, по ней Зевсу и Гее, почитая Гею женою Зевсовой, после них Аполлону с небесною Афродитою, Гераклу и Аресу. Сих богов почитают все скифы; царские же скифы приносят жертвы еще и Посидону. Веста по-скифски называется Табити, Зевс — Папаем (что, по моему мнению, весьма справедливо), Гея — Апиею, Аполлон — Этосиром, небесная Афродита — Артимпасою, а Посидон — Фагимасадом. Кумиров, жертвенников и храмов они не имеют в обычае строить никому, кроме только Ареса.

60. Жертвоприношение же у всех скифов и по всем священным надобностям совершается одинаким и вот каким образом. Жертва стоит со спутанными передними ногами; жертвоприноситель, стоя позади ее, тянет за конец веревки и жертву опрокидывает; а как скоро она упадет, взывает к богу, коему приносит жертву, накидывает ей на шею петлю и, вложивши палку, повертывает, доколе животное не будет удавлено. Огнь при сем не возжигается, предварительные обряды не учиняются и возлияния не совершаются. Удавив жертву и сняв с нее кожу, принимается он ее варить. 61. А как Скифия весьма скудна дровами, то народ сей выдумал следующий способ для варения мяса. Когда с жертвы снимут кожу, кости очищают от мяса; потом, если случатся у них своеземные котлы (видом весьма похожие на лесбийские чаши для растворения вина, только величиною гораздо более), то кладут в них мясо и варят, зажегши кости жертв;[102] если же котла не случится, все мясо вкладывают в желудок жертвы и, перемешав оное с водою, зажигают кости, кои горят очень хорошо, а в желудках удобно помещается мясо, очищенное от костей. Таким-то образом вол или другая какая жертва варит сама себя. Когда же мясо сварится, жертвоприноситель воздает божеству начатки мяса и внутренностей, бросив их перед собою. Так приносят в жертву и других домашних животных, а особливо лошадей.

62. Таковым образом и таковых животных скифы приносят в жертву всем богам, и лишь Аресу иначе. В царствах скифских по всем округам сооружаются святилища Аресу, и вот каким образом. Собираются связки прутьев в кучу на пространстве трех стадиев в длину и ширину, в высоту же поменее; наверху сей кучи устроивается четыреугольная площадь, коей три бока обрывисты, а с четвертого сделан сход; и каждый год насыпают новых полтораста возов прутьев, потому что они все время оседают от непогод. На каждом таковом кургане водружается старинный железный меч, что и означает кумир Аресов. Мечу сему ежегодно приносят в жертву скот и лошадей, и сих приношений бывает гораздо больше, нежели другим богам. А когда возьмут неприятелей в плен, то приносят в жертву одного от каждой сотни, но не так, как приносят скотов: а возлив вино на головы людей, зарезывают их над сосудом, кровь их взносят на курган тех прутьев и льют ее на меч. И взнесши кровь наверх, внизу кургана делают вот что: у зарезанных людей отсекают правые плечи с руками и бросают оные на воздух — где рука упадет, там и остается, а туловище трупа лежит особо. А потом, заклавши остальные жертвы, уходят.

63. Таковы у скифов жертвоприношения. Свиней же приносить у них не в обычае, и даже разводить их в своей стране они не хотят.

64. Относительно же войны у скифов следующие обычаи. Повергнувши первого неприятеля, скиф пьет его кровь; и сколько ни убьет их на сражении, головы всех относит к царю, и принесший голову участвует в захваченной добыче, не принесший же не участвует. С тех голов он снимает кожу следующим образом: обрезает кругом около ушей и, взявши в руки, встряхивает; а потом, очистив от мяса бычьим ребром, мнет в руках, и когда она станет мягкою, то употребляет ее вместо утиральника, вешает на узде лошади, на которой ездит, и тщеславится ею. У кого таковых кожаных утиральников наиболее, тот и почитается наихрабрейшим. А из содранных кож многие делают себе епанчи, сшивая их наподобие кожуха; иные же, содрав кожу с правых рук убитых неприятелей, вместе с ногтями, делают из них чехлы для колчанов; и та кожа человеческая толста, блестяща и всякую почти кожу превосходит белизною. Многие же сдирают кожу и с целого человека и, растянув ее на палках, возят с собою на лошадях. Таково у них обыкновение.

65. С сими же головами (не всех, впрочем, но самых ненавистнейших) поступают вот так: всю часть черепа ниже бровей отпиливают, череп вычищают, и кто беден, тот лишь снаружи обтягивает его воловьею кожею, а кто богат, тот, обтянув его воловьею кожею, еще и внутри вызолачивает, и затем употребляют его вместо чаши. Сие делают и со своими соотечественниками, если случится ссора и по суду царя один другому будет выдан головою. Когда же придет к скифу гость, коего он уважает, то он выставляет напоказ сии головы, приговаривая, что соотечественники сии вступили с ним в войну, но он одолел их; так они превозносятся сим храбрым подвигом. 66. А однажды в год каждый окружный старшина для своей округи растворяет полную чашу вина, которое пьют все, кто убивали врагов на войне, а кому сего не случилось, те вина не пьют, но сидят без всякой почести, что означает у них весьма великое бесчестие. Кто же убил очень много неприятелей, те имеют по две чары и пьют из них вместе.

67. Гадателей у скифов великое множество, а гадают они ивовыми прутьями так:[103] приносят большие пучки сих прутьев, кладут их на землю, раскладывают порознь по одному и прорицают, а произнося прорицания, вновь по одному собирают прутья в пучки. Сей способ гадания предан им от предков. А энареи-полумужчины сказывают, что их искусство гадания дано им самою Афродитою: гадают они на липовом мочале, которое раздирают натрое, перепутывают им пальцы и, разрывая, произносят предсказания.

68. Когда скифский царь занеможет, он призывает к себе трех знаменитейших гадателей, и они гадают сказанным образом, говоря по большей части, что такой-то и такой-то (называя его по имени) преступил клятву, данную богам царева очага; а клятва сия у скифов в обычае, когда хотят употребить величайшую божбу. Тотчас схватывается и приводится тот, о ком гадатели сказали, что преступил клятву, и они приведенного изобличают, что из гадания открывается он виновным в нарушении таковой клятвы, и оттого царь болен; а тот отпирается от клятвопреступления и крайне негодует. Царь на сие отпирательство призывает к себе других гадателей, вдвое больше против прежнего; и если и сии гаданием своим изобличат его в клятвопреступлении, то ему тотчас отсекают голову, а добро его разделяют между первыми гадателями; если же пришедшие оправдают его, то являются другие и еще другие, и коли большее число их присоединятся к оправданию, то первые гадатели сами присуждаются к казни. 69. Казнь же их такова: навалив воз прутьями и запрягши волов, заковывают гадателей в цепи, завязывают им назад руки, затыкают рот, ставят в середину прутьев и, поджегши их, гонят и пугают волов. Многие волы сгорают вместе с гадателями, а многие, обожженные, убегают, когда дышло их перегорит. Таким же образом сожигают гадателей и за другие вины, именуя их лжегадателями. И кого царь казнит, того и детей не оставляет в живых, но весь мужеский пол умерщвляет, женский же остается невредим.

70. Союзный клятвенный договор заключают скифы следующим образом. В большую глиняную чашу наливают вино и смешивают его с кровью заключающих договор, уколов им тело шилом или слегка надрезав ножом, а в ту чашу погружают меч, стрелы, бердыш и дротик, после чего произносят многие заклятия; и засим ту чашу выпивают как заключающие договор, так и достойнейшие из их сопроводителей.

71. Царские гробницы у них находятся в Геррах, в том месте, до коего можно плыть по Борисфену. Там, когда умрет у них царь, вырывают большую четыреугольную яму. Приготовив ее, принимаются за тело, наващивают его, разрезывают брюхо, вычищают, наполняют измельченным кипером, благовониями, семенем сельдерейным и анисовым, а потом зашивают и везут тело на колеснице к другому народу. Кто привезенное тело примет, делает то же, что и царские скифы: урезывают себе ухо, остригают волосы, надсекают мышцы, исцарапывают лоб и ноздри, левую же руку прокалывают стрелами. Отсюда везут тело царево к другому народу, им подвластному, а те, к кому оно привезено было прежде, сопровождают его. Объехав с телом всех, привозят оное к Геррам, где средь последнего народа, подвластного скифам, находится место погребения. Тут полагают тело в склепе на соломенные подстилки и, водрузив по сторонам его копья, сверху их кладут брусья и застилают тростниковыми плетенками. В остальном же пространстве склепа удушают и погребают одну из наложниц царевых, виночерпия, повара, конюшего, управителя, вестоносца, лошадей, первенцев прочего скота и золотые чаши, а серебра и меди они не употребляют. Совершив сие, все наперерыв засыпают могилу землею, стараясь сделать насыпь как можно выше.

72. По прошествии года совершают еще следующее. Из остальных царских служителей избирают наиспособнейших, — все они природные скифы, ибо у них прислуживают царю те, кому царь прикажет, а покупных служителей не бывает, — удавляют из них пятьдесят человек, а с ними пятьдесят наилучших лошадей, вскрывают им тело, очищают внутренность, наполняют ее отрубями и зашивают. Потом на двух столбах, вкопанных в землю, крепят половину колеса ободом вниз, а другую половину на других двух столбах, и делают оных таким образом великое множество. После сего, насадив лошадей в длину на толстые колья до самых шей, взмащивают их на сии полуколеса, так что передние поддерживают плечи лошадей, а задние брюхо близ ляжек, ноги же висят, не доставая до земли; накидывают на лошадей узду и повода, кои протягивают вперед и привязывают к кольям; и засим тех пятьдесят удавленных юношей по одному сажают на лошадей следующим образом: в каждого вдоль спины втыкают прямой кол до горла, а нижнюю остальную часть кола втыкают в паз того кола, которым проткнута лошадь. Таковых-то всадников поставив при кургане в круг, скифы расходятся.

73. Таковым образом погребают царей. Прочих же скифов, когда умрут, ближайшие родичи возят в телегах по друзьям, из коих каждый угощает провожатых богатым пиром, предлагая и мертвецу отведать всего, что и другим. Так обвозят простого человека сорок дней, а потом погребают.

После же погребения очищаются скифы следующим образом: голову умащают и омывают, а для очищения тела делают вот что. Ставят три столба, один к другому склоненные, завешивают их войлоками, соединивши оные как можно плотнее, и в чан, поставленный посредине сего намета, бросают каменье, раскаленное на огне. 74. Есть в сей стране конопля, весьма похожая на лен, только много толще и выше, а родится и сеется она сама собою; фракийцы из нее и платье делают, совсем как льняное, так что лишь хорошо сведущий распознать может, льняное ли оно или конопляное, а кто конопли не видывал, тот почтет его льняным. 75. Сей-то конопли берут скифы семя и, влезши под свои наметы, бросают оное на раскаленные каменья; а оно при сем испускает запах и издает столько пару, что никакая теплая мыльня в Элладе не может сие превзойти; скифы же, восхищаясь сим паром, поднимают крик. Это служит им вместо бани,[104] ибо водою они вовсе не моют тела. Женщины же скифские лишь подливают воду к растираемым о жесткий камень кипарису, кедру и ладанному дереву, а потом густым сим составом обмазывают себе все тело и лицо. От сего получают они приятный запах и, обобрав на другой день с себя эту обмазку, делаются чистыми и блестящими.

76. И сии народы имеют сильное отвращение от иноземных обычаев, даже друг от друга не заимствуя их, а тем паче от эллинов, что и показали они на Анахарсисе, а потом на Скиле.

Сей Анахарсис, осмотрев многие страны и ознаменовав там великую мудрость свою, возвращался в скифские края. И вот, плывучи чрез Геллеспонт, пристал он в Кизике и застал там граждан совершающими великолепное празднество Матери богов;[105] и он дал обет, коли жив и здоров возвратится в Скифию, принести Матери богов жертву таким же образом, как видел он у кизикийцев, и установить всенощное служение. Прибыв в Скифию, Анахарсис удалился в Гилею: страна сия находится вблизи Ахиллова ристалища и вся покрыта всяческими деревьями. Здесь-то укрывшись, совершал Анахарсис весь обряд празднества сей богини, с тимпаном в руках и изображениями ее на шее. Некто из скифов, уследив его сие делающим, донес о том своему царю Савлию; тот пришел и, увидев сам Анахарсиса сие делающим, направил на него стрелу и убил его. И поныне, если кто у скифов спрашивает об Анахарсисе, они отвечают, что не знают такого, потому что он странствовал в Элладе и держался иноземных обычаев. Сей Анахарсис, как я слышал от Тимна, опекуна Ариапифова, был дядя по отце Иданфирса, царя скифского, сын Гнура, внук Лика, правнук Спаргапифа; если он действительно был из сего дома, да будет ведомо, что он умер от руки брата своего, ибо Иданфирс был сын Савлия, а убийцу Анахарсиса звали Савлием.

77. Правда, от пелопоннесян я слышал и другое повествование об Анахарсисе: будто он посылан был от скифского царя в Элладу учиться, а возвратившись оттуда, сказал пославшему его, что все эллины, кроме лакедемонян, неутомимы во всяческой мудрости, но с одними лакедемонянами можно вести здравую беседу. Однако сия басня есть пустое измышление самих эллинов; Анахарсис же погиб, как сказано, за чужеземные свои установления и сношение с эллинами.

78. Спустя потом многие годы, подобным сему образом пострадал и Скил, сын Ариапифа. Был у скифского царя Ариапифа между прочими сыновьями сын Скил, родившийся не от туземки, но от истриянки, которая сама научила его эллинскому языку и наукам. По прошествии времени Ариапиф изменою убит был Спаргапифом, царем агафирсов; и Скил принял после него престол, а женился на одной из жен отца своего, по имени Опия, от которой у Ариапифа был сын Орик. Но и царствуя над скифами, Скил никак не любил скифского образа жизни, а склонялся больше к эллинским обычаям по причине данного ему воспитания. Почему и поступал он таким образом: всякий раз, как ходил он с скифским войском в город борисфенитов[106] (тех борисфенитов, кои называют себя милетянами), войско оставлял он в предместии города, а сам входил в город, запирал ворота и, скинув с себя скифскую одежду, надевал эллинскую и в ней ходил по торжищу без оруженосцев и без всякого спутника, а у городских ворот ставил стражу, чтобы кто из скифов не увидел его в сем наряде; равным образом и в прочем он держался эллинских обычаев и богам приносил жертвы по уставам эллинов. Проведя там месяц или более, он возвращался назад, опять надевши скифское платье. Это делал он многократно, и даже дом себе построил на Борисфене и жену в него взял из тамошних уроженок.

79. Но поелику судьбою определено было ему погибнуть, то случилось сие следующим образом. Он пожелал посвятиться в таинства Диониса Вакха; но когда уже готовилось посвящение, то последовало величайшее чудо: был у него в городе борисфенитов, как недавно мною упомянуто, большой дом с богатым двором, вкруг которого поставлены были сфинксы и грифы из белого камня, и на этот-то дом бог пустил стрелу, и он весь сгорел. Несмотря на то, Скил свершил обряд посвящения своего. А надобно знать, что скифы вменяют эллинам в стыд их вакхические празднества, ибо, говорят они, неподобно измышлять такого бога, который приводил бы людей в бешенство. И вот, когда Скил посвятился Вакху, некто из борисфенитов обратился к скифам с такою насмешкою: «Вы, скифы, смеетесь над нами, что мы празднуем Вакху и что бог сей нас обуревает; но вот сей бог обуял и вашего царя, и он празднует Вакху и безумствует в боге; если мне не верите, ступайте за мною, я вам это покажу». Начальники скифские пошли за борисфенитом, и он тайно ввел их в терем; когда же явился Скил с хороводом и они его увидели празднующего Вакху, то пришли в великое негодование и, ушед, объявили виденное ими всему войску. 80. И когда после сего Скил возвратился во владения свои, то скифы восстали против него, избравши предводителем брата его Октамасада, что рожден был от дочери Тереевой. Скил, узнав о случившемся и о причине, почему сие сделалось, бежал во Фракию. Октамасад, о сем уведомясь, пошел на Фракию войною. Когда достиг он Истра, вышли ему навстречу фракияне и готовы уже были вступить в битву, как Ситалк[107] послал сказать Октамасаду: «Что нам испытывать счастие? Ты сын моей сестры; у тебя находится мой брат; отдай мне его, и я отдам тебе твоего Скила. Опасностям же войны не будем подвергать себя ни ты, ни я». Так объявил Ситалк через своего посланного; и в самом деле, у Октамасада находился брат Ситалка, бежавший от него. Октамасад одобрил предложение и, отдав Ситалку своего дядю по матери, получил от Ситалка брата своего Скила. И Ситалк удалился с братом, а Октамасад там же немедленно отрубил Скилу голову.

Вот как скифы защищают свои установления и наказуют тех, кои принимают иноземные обычаи.

81. О количестве скифского народа не мог я узнать ничего достоверного, а слышать о числе их приходилось различные речи: и о том, будто их весьма много, и о том, что настоящих скифов мало. Однако вот что показали они мне воочию. Между Борисфеном и Гипанисом есть место, называемое Эксампей, о коем я несколько прежде упомянул, сказав, что там находится источник горькой воды, от коей и Гипанис делается неудобен к питью. В сем-то месте лежит медный сосуд, величиною вшестеро больше смесительной чаши, Павсанием,[108] сыном Клеомброта, посвященной Посидону при устье Понта. А кто не видал сего скифского сосуда, для тех опишу его: он легко вмещает в себе шестьсот ведер, а в толщину имеет шесть пальцев. Сей-то сосуд, как сказывают тамошние жители, сделан из остроконечий стрел: царь их но имени Ариант, желая знать число скифского народа, приказал, чтоб каждый скиф принес по одному остроконечию своей стрелы, а кто не принесет, тому грозил смертию; и как снесено было чрезвычайное множество остроконечий, то вздумалось ему из них оставить памятник; для того он и соорудил из них сей медный сосуд и поставил в Эксампее. Вот что слышал я о числе скифского народа.

82. В прочем же в сей стране нет ничего удивительного, кроме величайших рек и множества оных. Одна только вещь, кроме рек и обширности земли, достойна внимания: скифы показывают при реке Тирасе след ноги Геракловой, оттиснувшийся на камне и похожий на след человеческий, но величиною в два локтя. Итак, сказанного довольно; возвращаюсь к повествованию, к коему приступил я вначале.

83. Итак, Дарий, приготовляясь идти на скифов, разослал повеления собрать сухопутное войско, изготовить корабли, а на фракийском Боспоре построить мост. Артабан, сын Гистаспа и брат Дария, просил его отнюдь не предпринимать похода на скифов, представляя крайнюю их бедность, но не могши убедить его добрым советом, наконец замолчал. И когда все было изготовлено, Дарий вывел войско свое из Суз.

84. Тогда-то некто из персов Зобаз, у коего было три сына, все взятые в поход, просил Дария оставить ему одного из них. Дарий отвечал, что, как другу своему и просящему малого, он оставит ему их всех. Зобаз тому обрадовался, уповая, что сыновья его уволены будут от похода; но Дарий приказал предстоявшим при нем всех сыновей 3обазовых умертвить: таковым-то образом остались они на месте мертвые.

85. Дарий же, выступив из Суз, прибыл в Калхедон на Боспоре, где наведен был мост. Тут взошед на корабль, поплыл он к Кианейским скалам,[109] о коих сказывают эллины, что они прежде были бродячие. Там воссевши у храма, рассматривал он Понт, поистине достойный созерцания и всех морей удивительнейший. Длина его простирается на одиннадцать тысяч сто стадиев; ширина в самом широчайшем месте на три тысячи триста стадиев; устье же его, что называется Боспором и где наведен был мост, в ширину имеет четыре стадия, а в длину сто двадцать. Простирается сей Боспор к Пропонтиде; Пропонтида же, имея в ширину пятьсот стадиев, а в длину тысячу четыреста, впадает в Геллеспонт; Геллеспонта же ширина семь стадиев, а длина четыреста, и впадает он в зев моря, называемого Эгейским. 86. Измерение сие сделано следующим образом.[110] Корабль в долгие дни совершает пути обычно почти семьдесят тысяч саженей, а в ночь шестьдесят тысяч. От устья же Понта до Фасиса (что составляет наибольшую длину Понта) считается девять дней и восемь ночей плавания, что составляет миллион сто десять тысяч саженей, а в них одиннадцать тысяч сто стадиев. А от Синдики до Фемискиры на реке Фермодонте (что составляет наибольшую ширину Понта) считается три дня и две ночи плавания, что дает триста тридцать тысяч саженей, или три тысячи триста стадиев. Вот как измерены мною Понт, Боспор и Геллеспонт, и величина их такова, как сказано. Сей Понт принимает в себя и озеро, в него изливающееся и немногим его меньшее, а называется оно Меотидою и Матерью Понта.

87. Дарий, насладившись обозрением Понта, поплыл назад к мосту, коего строителем был Мандрокл Самосский. Потом, обозревши и Боспор, поставил он на берегу его два столба из белого камня, из коих на одном ассирийскими,[111] а на другом эллинскими буквами вырезаны были имена всех народов, коих вел он с собою, а вел он всех, над коими властвовал. Число сего войска, не считая морского, простиралось до семисот тысяч с конницею, кораблей же собрано было шестьсот. Столбы сии в последствии времени перенесли в свой город византияне и употребили на жертвенник Артемиды Орфосии, кроме лишь одного камня, который остался у храма Вакхова в Византии, покрытый ассирийскими письменами. Место же, на коем царь Дарий навел мост, представляется по соображениям моим на средине пути между городом Византием и храмом, что при устье Боспора.

88. Потом Дарий, оставшись доволен постройкою, одарил строителя ее Мандрокла Самосского десятикратными дарами; а Мандрокл от начатков сих даров посвятил во храм Геры картину, на коей изображен был Боспорский мост, царь Дарий, сидящий на престоле, и войско его, переходящее через мост, с таковою надписью:

Таков был памятник, оставленный строителем моста.

89. Дарий же, одаривши Мандрокла, перешел в Европу, а ионянам указал плыть в Понт до реки Истра, пришед же к Истру, там его дожидаться, а на Истре выстроить мост. Корабли его вели ионяне, эоляне и геллеспонтские эллины; морское это войско, проплыв между Кианейских скал, направилось прямо к Истру, а взойдя по сей реке на два дня плавания от моря до той речной горловины, откуда она разделяется на разные рукава, стало там наводить мост.

Дарий же, перешед Боспор через мост, продолжал свой путь по Фракии,[112] пока не пришел к источникам реки Теара, где стал станом на три дня. 90. Сей Теар,[113] как утверждают окрестные обитатели, есть наиполезнейшая река как для исцеления других болезней, так наипаче от чесотки на людях и лошадях. Она имеет тридцать восемь источников, из одной скалы истекающих, из коих одни холодны, другие теплы. До сих источников равный путь как из города Герея, что близ Перинфа, так и из Аполлонии, что на Евксинском Понте: каждый совершается в два дня. А впадает сей Теар в реку Контадесд, Контадесд в Агриан, Агриан в Гебр, а Гебр в море при городе Эносе. 91. До сей-то достигнув реки и оставшись ею доволен, Дарий, стоя станом, повелел и там поставить столб с надписью, гласящего: «Источники реки Теара изливают воду отличнейшую и превосходнейшую всех рек, и к сим источникам пришел ведущий войско на скифов муж отличнейший и превосходнейший всех людей, Дарий, сын Гистаспов, царь персов и всей матерой земли». Такова была та надпись.

92. Дарий же, выступив отсюда, прибыл к другой реке, по имени Артиск, протекающей через страну одрисов. Пришед к сей реке, он сделал следующее: показав войску некоторое место, велел каждому воину, проходя мимо оного, положить на нем по одному камню. Когда войско исполнило сие, из камней составились огромные кучи, Дарий же, оставив их, повел войско далее.

93. Не дошед еще до Истра, он прежде всех покорил своей власти гетов, почитающих себя бессмертными. Ибо и фракийцы салмидесские, и живущие над городами Аполлониею и Месембриею скирмиады и пипсеи предали себя Дарию без битвы, и только геты, по неведению своему сопротивляясь, тотчас были порабощены.

Народ сей почитается из всех фракийцев благороднейшим и правосуднейшим. 94. Бессмертными же называют они себя потому, что думают, будто не умирают, а отходят отселе к божеству Салмоксису,[114] коего некоторые из них почитают за единого с Гебелейзисом. Через каждые пять лет они посылают к Салмоксису по жребию промеж себя посла, наказывая ему каждый о своей потребе. А посла отправляют вот как: одни становятся в ряд, имея по три дрота в руках, другие же, взявши посылаемого к Салмоксису за руки и за ноги и раскачавши его, бросают с воздуху на копья; если сей пронзенный умрет, они почитают сие знаком благоволения к ним сего бога, если же не умрет, винят в том самого посланного, называя его дурным человеком, и по таковом обвинении посылают другого, дав ему наказы, пока он жив. Сии же самые фракийцы имеют обычай и на гром и молнию стрелять из лука вверх к небу, угрожая богу, потому что они другого бога не признают, кроме своего.

95. А сей Салмоксис, как я слышал от эллинов, живущих при Геллеспонте и Понте, был человеком и притом рабом на Самосе, и не у кого иного как Пифагора, сына Мнесархова; отпущенный им на волю, он нажил много денег и с теми деньгами возвратился в свою отчизну. А как фракийцы жили в бедности и скудоумии, то Салмоксис, уведав образ жизни ионийский и приобрев чрез обращение свое с эллинами и с не последним между ними мудрецом Пифагором нравы вежественнейшие, нежели у фракийцев, устроил там мужской дом, в который приглашал первейших граждан и, угощая их, учил, что ни он-де, ни сопиршественники его, ни потомки их даже отдаленнейшие не умрут, а отыдут в такое место, где вековечно будут наслаждаться всеми благами. Между тем в здании, в коем он делал сии собрания и речи, приготовлял он подземную храмину, когда же та храмина была окончена, исчез со взора фракийцев. Сошедши в подземную свою обитель, провел он там три года, и фракийцы сетовали и плакали о нем, как об умершем; в четвертый же год он паки явился фракийцам, и таким образом уверовали они в Салмоксисовы речи. Вот что рассказывают о делах его. 96. Я же повествуемому о сей подземной храмине ни не верю, ни слишком доверяю, да и думается мне, что сей Салмоксис был многими годами прежде Пифагора; впрочем, был ли он человек или какой отечественный бог у гетов, довольно о нем.

97. Таковы-то были обычаи у гетов в то время, как были они покорены персами и принуждены следовать за войском их.

Дарий же, пришед к Истру купно со своим сухопутным войском, по переходе всего оного через реку повелел ионянам мост разрушить и следовать за ним сухим путем, и морскому войску также. Ионяне готовы уже были исполнить повеленное и разрушить мост, как митиленский воевода Коас, сын Эрксандров, спросив прежде у Дария, примет ли он благосклонно совет от желающего дать оный, сказал ему так: «Государь! ты предприемлешь поход в такую землю, в коей не представится ни вспаханных полей, ни обитаемого города. Так оставь же сей мост на своем месте, а стражу при нем поручи тем, кои построили его. Сим образом, удастся ли нам найти скифов, готов будет для нас возврат, равно и не удастся ли найти их, также возврат будет нам безопасен. Я нимало не опасаюсь того, чтобы мы побеждены были скифами на сражении, но боюсь, не потерпеть бы нам в скитаниях, когда не сможем их найти. Может быть, кто-нибудь скажет, что я говорю сие ради себя, дабы здесь остаться; нет, государь, я предлагаю мнение, какое считаю полезнейшим для себя, сам же здесь остаться не хочу и последую за тобою».

Мнение сие Дарию весьма понравилось, и он отвечал ему следующее: «Гость лесбийский! когда я возвращусь в дом свой здравым, непременно явись ко мне, дабы я мог воздать благодеяниями своими за благоувещание твое». 98. Сказав же сие, он завязал на ремне шестьдесят узлов, а потом, призвав к себе властителей ионийских, обратился к ним так: «Мужи ионяне! прежнее свое намерение о мосте я оставляю. Вот вам ремень; возьмите его и делайте так. Как скоро я отсюда отправлюсь на скифов, с сего времени ежедневно развязывайте по одному узлу сего ремня. Если за толикое время я не возвращусь, а пройдет столько дней, сколько узлов, то отплывайте в свое отечество. До того же времени по сему решению моему охраняйте мост со всевозможным старанием о сбережении и защищении его, и тем вы окажете мне великую услугу». Сказав сие, Дарий немедленно пошел далее.

99. Перед скифскою землею в море выступает Фракия, а где оканчивается лежащий за нею залив, там начинается Скифия и через нее протекает Истр, обративши устье на восток. А за Истром как лежит скифская земля вдоль моря, я означу с тем, чтобы сделать ее измерение. Тотчас за Истром находится исконная Скифия, обращена на юг и простирается до города, именуемого Каркинитидою. За нею следом страна при том же море, гористая и вдавшаяся в Понт, населена народом таврическим вплоть до самого Херсонеса Скалистого и обращена к морю на восток — ибо Скифия, подобно Аттике, выходит к морю с двух сторон, одною на юге, другою на востоке, а тавры обитают в Скифии так, как если бы в Аттике Сунийский мыс от Форика до Анафлиста, где он далее всего вдается в море, населял не афинский, а иной народ; говорю сие, насколько можно малое сравнивать с большим. Такова есть Таврика; а для тех, кто не плавал сею частью Аттики, я представлю другое сравнение: так, как если бы на мысе Иапигийском[115] жили не иапиги, а иной народ, отделяясь по черте от Брентесийской гавани до Таранта. К сим двум сравнениям присовокупить можно было бы много других, также представляющих вид Таврики. 100. За сею-то Таврикою вновь обретаются скифы, занимая земли, лежащие выше тавров и простирающиеся к морю на восток до западного берега Боспора Киммерийского, Меотического озера и реки Танаиса, что впадает в дальний угол сего озера. А за Истром вверх от моря простираясь во внутренность земель, Скифия граничит сперва с агафирсами, потом с неврами, потом с андрофагами и, наконец, с меланхленами.

101. Таким образом, Скифия имеет вид четвероугольника,[116] две стороны коего примыкают к морю, и стороны его все равны, ибо сколько он простирается во внутренность земель, столько и вдоль моря: как от Истра к Борисфену десять дней пути, а от Борисфена к Меотийскому озеру еще десять, так от моря во внутренность земель к меланхленам, живущим выше скифов, двадцать дней пути. Путь дневной я полагаю в двести стадиев; итак, поперечные бока Скифии содержат в себе четыре тысячи стадиев, и прямые, идущие во внутренность земель, заключают столько же. Таково пространство сей земли.

102. Скифы меж тем, рассудив между собою, что они одни не в состоянии на открытом поле сражения отразить войско Дария, послали к своим соседам гонцов, и цари соседственные собрались на совет, угрожаемы нашествием великой силы. Цари сии были: тавров, агафирсов, невров, андрофагов, меланхленов, гелонов, будинов и савроматов.

103. Тавры меж сими народами имеют такие установления. Всех претерпевших кораблекрушение или захваченных в море эллинов они предают в жертву Деве,[117] исполняя сие следующим образом: по совершении обрядов поражают человека в голову дубиною, а засим, одни говорят, голову натыкают на кол, тело же сбрасывают вниз с крутизны, ибо святилище их стоит на крутизне, другие же говорят о голове то же самое, а о теле, что его не сбрасывают с крутизны, а зарывают в землю. Богиня же, коей приносят сии жертвы, есть, как говорят сами тавры, Ифигения, дочь Агамемнонова. С неприятелями, взятыми на войне, поступают следующим образом: каждый, отсекши голову, приносит ее домой, натыкает на большой кол и ставит сколь можно выше над домом, обыкновенно над дымовою трубою, — говорят, что они так высоко подняты, чтобы быть стражами всего дома. Живет сей народ грабежом и войною.

104. Агафирсы, напротив, суть народ весьма изнеженный и приверженный к украшениям из золота. Жены у них общие для того, чтобы быть братьями друг другу и, будучи в общем родстве, не иметь между собою ни зависти, ни вражды. В прочих же установлениях они походят на фракийцев.

105. Невры держатся установлений скифских. Одним коленом прежде Дариева похода они принуждены были оставить страну свою из-за змей, ибо явилось в ней великое множество змей, коих большая часть наползла к ним из верхних степных мест; теснимые сими, они вовсе оставили свою землю и поселились между будинами. Невры почитаются волшебниками: скифы и эллины, обитающие в Скифии, говорят, будто каждый из невров на несколько дней во всякий год обращается в волка, а потом опять получает прежний образ. Рассказывающие сие не могут меня в том уверить, однако же так говорят, и притом клятвенно.

106. Андрофаги из всех народов имеют нравы лютейшие, не признавая никакой правоты и никакого закона. Они суть кочевники, одежду носят подобную скифской, язык имеют особливый и одни из сих народов питаются человеческим мясом.

107. Меланхлены все носят черные ризы, отчего и получили название свое, обыкновения же у них скифские.

108. Будины суть народ великий и многочисленный, голубоглазый и красноволосый. У них есть город деревянный, по имени Гелон, стена его с каждой стороны имеет в длину тридцать стадиев, а сама высока и вся деревянная, и дома в нем деревянные, и святилища: ибо есть там и святилища эллинских богов, по эллинскому обычаю имеющие изваяния, жертвенники и храмы деревянные; они чрез каждые три года празднуют Дионису и справляют вакханалии. Ибо гелоны по происхождению своему суть эллины, изгнанные из торжищ своих и поселившиеся у будинов: язык у них частию скифский, частию же эллинский. 109. Равно и образом жизни гелоны с будинами не схожи: будины, будучи природными тамошними жителями, суть народ кочующий и одни из всех народов страны сей едят вшей; гелоны же возделывают землю, едят хлеб, имеют сады и нимало не походят на будинов ни образом своим, ни цветом лица. Однако эллины и будинов называют гелонами, хотя неправильно. Земля их обилует густыми лесами всякого рода, а в густейшем лесу находится озеро большое и глубокое с болотом и тростником вокруг него, и в том озере ловятся выдры, бобры и другие звери с квадратными мордами,[118] коих шкурами опушаются кожухи, а яички полезны против маточной немочи.

110. О савроматах же повествуют следующее. Когда эллины вели войну с амазонками, которых скифы называют «эорпатами», что по-эллински значит «людоубийцы», ибо «эор» означает «мужчина», а «пата» — убивать, тогда, говорят, эллины, одержав над ними победу при Фермодонте,[119] отплыли на трех судах в свою землю, взяв с собою амазонок столько, сколько могли. Но те на средине моря напали на мужчин и всех перебили; поелику же кораблей они не знали и ни кормилами, ни парусами, ни веслами владеть не умели, то, перебив мужчин, предались на волю волнам и ветру, и принесло их в Кремны на Меотическом озере, а сии Кремны находятся в земле скифов свободных. Там вышедши с кораблей, амазонки пустились пешие искать жилых мест, а как прежде всего встретился с ними табун лошадей, они тотчас его расхватали и верхами стали грабить скифскую землю.

111. Скифы сего происшествия не могли понять, ибо не знали ни языка, ни одежды, ни народа их и удивлялись, откуда они взялися. Полагая их мужчинами одного с собою возраста, они вступили с амазонками в сражение, и на том сражении завладевши трупами их, узнали, что то были женщины. И тогда советом порешили они с того времени отнюдь не убивать их, но послать против них самых молодых людей своих, числом столько же, сколько было примерно амазонок; сим посланным велено было стать станом как можно ближе к ним и делать то же, что они, и если те на них погонятся, то в битву не вступать, а убегать прочь, когда же гнаться перестанут, то подойти опять и стать станом. Порешили так скифы потому, что желали от сих женщин иметь детей.

112. Отправленные юноши исполнили повеление. И как амазонки заметили, что они пришли не с дурным намерением, то оставили их в покое, и каждый день стан к стану приближался все более. У сих юношей, равно и у амазонок, ничего больше не было, кроме оружия и лошадей, а потому продовольствовались они, подобно амазонкам, звериною ловлею и грабежом. 113. А в полуденное время обыкновенно амазонки по одной или по две расходились для некоторых естественных нужд, и, приметив это, стали то же делать и скифы. И вот один из них, усмотрев одну из амазонок, удалившуюся от прочих, подошел к ней поближе, и она не оттолкнула его, а позволила владеть собою. Потом, не могши говорить с ним, потому что они не могли друг друга понимать, она сделала знак рукою, чтобы юноша на другой день пришел на то же место и привел бы с собою другого, дав понять, что и она приведет с собою другую, и их будет две. Юноша, возвратясь к своим товарищам, рассказал им сие происшествие, а на другой день пошел на прежнее место, взяв с собою другого, и нашел там амазонку, ожидающую его с подругою. Прочие товарищи, узнав о сем, таковым же образом укротили и прочих амазонок. 114. После же сего, соединив два стана, они стали жить вместе, оставив каждый у себя женою ту, с коею соединился первый; языку жен своих мужья не могли научиться, жены же переняли язык мужей.

Когда же они стали понимать друг друга, скифы амазонкам сказали вот что: «У нас есть родители, есть и имущества; перестанем же вести такую жизнь, как ведем теперь, а пойдем жить в людство. Женами нашими вы останетесь, и других у нас не будет». Амазонки на сие отвечали так: «Мы с вашими женщинами жить не можем, ибо у нас не одинакие с ними обычаи. Мы занимаемся луком, стрелами, лошадьми, а женским работам не учились; у вас же ничего сказанного женщины не делают, а делают работы женские, сидя в своих повозках, на звериную охоту не ходят, ни куда бы то ни было. Посему мы свыкнуться с ними не можем. Но если хотите нас иметь своими женами и показать справедливость, то пойдите к своим родителям, выпросите долю их имуществ, и будем жить сами собою». 115. Юноши послушались их и сделали так. Когда же, получив причитающуюся им часть имения, возвратились они к амазонкам, женщины сказали им так: «Нас берет великий страх, что мы должны жить в этом месте: как потому, что лишили вас отцов, так и потому, что много ограбили землю вашу. Но если хотите иметь нас своими женами, сделайте с нами вот что: оставим эту землю, перейдем за реку Танаис и там поселимся». 116. Молодые люди и на сие согласились. А как перешли они Танаис, то шли от Танаиса к востоку три дня и от Меогического озера к северу тоже три и, дошедши до того места, в коем живут ныне, там поселились.

С того-то времени и сохраняют жены савроматские древний образ жизни, ездят на охоту на лошадях с мужьями и без них, ходят на войну и носят с мужьями одинаковое платье. 117. Язык савроматы употребляют скифский, но с погрешностями, вкравшимися в оный исстари, потому что амазонки не довольно ему выучились. В брачных же обыкновениях у них наблюдается следующее: ни одна девица не выходит замуж, пока не убьет неприятеля, так что некоторые из них стареются и умирают безбрачными, не могши выполнить сего закона.

118. Сих-то вышеупомянутых народов к царям пришли в собрание скифские поверенные. Они сказали, что перс, как известились они, покорив своей власти все на одной части материка и наведя мост чрез горловину Боспорскую, перешел в нашу часть оного, а перейдя, покорил фракийцев, навел мост и через Истр и желает покорить всю страну, лежащую за сею рекою. «Посему, — присовокупили они, — не останьтесь в стороне, взирая на гибель нашу, но в единодушии восстанемте противу нашественника. Если вы сего не сделаете, то мы, теснимые, или принуждены будем оставить страну сию, или, в ней оставшись, заключить со врагом мир, — ибо что иное нам делать без вашей помощи? Но вам оттого не лучше будет, ибо перс идет столько же на вас, как и на нас: покоривши нас, он не оставит вас в покое. На сие мы предложим вам важное доказательство. Если бы перс поднял оружие на нас одних, желая отмстить за прежнее рабство, то ему следовало бы, оставив в покое прочие народы, прямо идти на нашу землю, так и объявив всем, что идет на скифов, а не на кого другого. Он же, как скоро перешел на сей материк, беспрерывно покоряет себе всех, кого ни встретит, и под ним уже как прочие фракийцы, так и нам соседственные геты».

119. По изложении сего скифами, цари, пришедшие от выше именованных народов, вошли по сему делу в рассуждение, и мнения их разделились. Гелон, будин и савромат единодушно объявили желание вспомоществовать скифам; агафирс же, невр, андрофаг, а также цари меланхленов и тавров ответствовали скифам следующее: «Если бы вы прежде не обидели персов и не начали бы с ними войны, то мы справедливым почли бы то, о чем вы просите и говорите, и, послушавшись, пристали бы к вашему делу. Но вы без нас ворвались в их землю и владели персами столько, сколько бог вам позволил, и вот ныне, возбужденные тем же богом, они воздают вам равною мерою. Мы же ни тогда сего народа ничем ие обидели, ни ныне первые обидеть его не намерены; ежели неприятель нападет и на нас, начав обиду, мы сего покорно не примем, но доколе сего не увидим, будем сидеть дома, ибо полагаем, что не на нас идут персы, а на тех, кто был им обидчиком».

120. Когда решение сие дошло до скифов, то положили они, не имея от соседов помощи, на открытое поле сражения против неприятеля не выходить, но, отступя во внутренность страны своей вместе со скотом, везде за собою засыпать колодцы и источники, а на лугах изводить всю траву, самим же разделиться на три части.[120] Одной из сих частей, над коею начальствовал царь Скопасис, присоединя савроматов, отступать с ними прямо к Танаису и Меотийскому озеру, коли перс туда обратится, а когда он повернет назад, то настигать и гнать его; таково было направление, назначенное одной из частей скифского подданства. Две же другие части, из коих большею предводительствовал Иданфирс, а третьею Таксакис, соединясь между собою и приняв к себе гелонов и будинов, также должны, одним днем пути опережая персов, удаляться от них и делать все указанное: сперва направиться прямо в земли тех, кто отказал им в помощи, дабы и к тем внести войну и добровольно не пожелавших поневоле принудить к войне с персами, а потом, воротясь к себе, ударить на неприятеля, если таково будет решение.

121. После таковых распоряжений скифы вышли навстречу Дарию, отрядив вперед самых наилучших всадников. Повозки же, в коих жили их дети и жены, равно и весь скот, кроме нужного для их продовольствия, отправили прочь, наказав им ехать все время к северу: таково было их выступление.

122. Передовые скифские наездники нашли персов в расстоянии от Истра на три дня, и как нашли, то стали станом в расстоянии от них на один день и стали истреблять все, что производит земля. Персы, лишь только завидели скифскую конницу, тотчас бросились по следам ее, но она беспрестанно отступала. Потом, направив путь свой на одну из частей скифского войска, персы погнались за ней к востоку и к Танаису, и когда те перешли Танаис, то и персы последовали за ними; наконец, перейдя страну савроматов, вступили они в страну будинов.

123. Доколе персы шли землею скифскою и савроматскою, дотоле ничего не находили, что бы можно было разорить, так как страны сии были бесплодны. Когда же вторглись они в страну будинов, то попался им деревянный город, оставленный будинами, в коем были пустые лишь стены, и они его сожгли. Сделавши сие, они пошли далее по следам скифов и, перешед страну будинов, пришли наконец в совершенную пустыню. Сия никем из людей не обитаемая пустыня лежит выше страны будинов и простирается на семь дней пути, а за сею пустынею живут фиссагеты, из земли коих вытекают четыре большие реки, впадающие в озеро Меотийское, имена же сих рек: Лик, Оар, Танаис и Сиргис.

124. Дарий, пришед в сию пустыню, остановил погоню и поставил войско при реке Оаре; сделав так, построил он восемь больших укреплений в равном расстоянии около шестидесяти стадиев одно от другого, коих развалины сохранялись еще и в мое время. Между тем, как он сим занимался, преследуемые им скифы, обошедши верхние места, возвратились в Скифию. И как они вовсе исчезли из виду и более не показывались, то Дарий, оставив работы тех укреплений вполовине, сам поворотил оттоле к западу, полагая, что иных скифов в стране нет, а сии бегут на запад.[121]

125. Но погнавши войско свое с величайшею быстротою и вновь пришед в Скифию, Дарий встретил здесь другие две части скифов и погнался за ними, державшимися от него все время на один день вперед. И как он не переставал в сей погоне, то скифы по принятому решению своему побежали в земли народов, отказавшихся им вспомоществовать: прежде всего в землю меланхленов; приведя их в смятение своим и персов вторжением, скифы двинулись к андрофагам; смутив и сих, отступили к неврам; а повеявши смуту и здесь, побежали к агафирсам. Сии последние, видя соседов своих бегущими и смущенными от скифов, упредили вторжение скифское, выслав вестника сказать скифам, чтобы те не вступали в их пределы, не то прежде они должны будут сражаться с ними; и за таковым предварением выступили к границам своим в намерении противустать нашествующим. Между тем меланхлены, андрофаги и невры по вторжении персов и скифов в их земли, не положась на оружие и забыв угрозы свои, в смятении бежали в степь все далее к северу. К агафирсам же скифы, по возбранении им сего, не вошли, а возвратились чрез неврийскую землю опять в свою страну, уводя за собою персов.

126. Поелику же прошло много времени в преследовании скифов и не видно было конца оному, то Дарий послал всадника сказать скифскому царю Иданфирсу: «Странный человек! для чего ты беспрестанно бежишь, когда можешь избрать одно из двух? Если почитаешь себя в состоянии противиться моим силам, то перестань блуждать, остановись и сразись со мною; если же сознаешь себя слабейшим, то тем паче перестань бежать и, принеся в дар властителю своему землю и воду, вступи с ним в переговоры».

127. На сие скифский царь Иданфирс ответствовал так: «Вот я каков, перс: никогда ни пред кем ни прежде в страхе не бежал я, ни теперь не бегу; ничего не делаю я ныне нового и иного, чем обычно и в мирное время. А почему я не вдруг сражаюсь с тобою, и то объясню тебе. Ни городов у нас нет, ни земли возделанной, коих взятия или разорения опасаясь, должны были бы мы спешить к сражению с вами; если же это вам поспешить нужно во что бы то ни стало, то есть у нас отеческие могилы, отыщите же их, отважьтесь потревожить, и тогда узнаете, пойдем ли мы за них на битву или нет; а прежде того мы не вступим в бой, доколе сами не рассудим. И сего довольно о сражении. Властителями же я своими признаю одного Зевеса, моего прародителя, да Гестию, царицу скифскую; а дарами я тебе пошлю не землю и воду, но то, чего ты заслуживаешь; а что ты назвал себя моим владыкою, за то заплатишь слезами!» Такова скифская речь; и гонец отправился с сим ответом к Дарию.

128. Скифские же цари, услышав имя рабства, исполнились гнева; посему ту из частей войска своего, с которою были савромагы и над коею начальствовал Скопасис, посылают они для переговора с теми ионянами, кои охраняли мост на Истре; оставшиеся же решают более не позволять персам скитаться за собою, но нападать на них всякий раз, когда они добывают пищу. И всякий раз, как войско Дариево шло на добычу, они делали по сему решению. Конница же скифская неизменно обращала в бегство конницу Дариеву, та на бегу своем соединялась с пехотою, пехота коннице подавала помощь, и тогда, прогнавши конницу, скифы возвращались, боясь пехоты. Таковые набеги скифы делали и по ночам.

129. Однако удивительная вещь служила в пользу персам, а скифам во вред всякий раз, когда сии делали набеги на Дариев стан: голос ослов и вид мулов. Ибо в скифской земле, как мною сказано, не родятся ни ослы, ни мулы, и во всей стране сей не увидишь ни одного из сих животных, по причине стужи. Посему когда ослы шумели, то крик их пугал конницу скифскую; и не раз, когда скакали скифы на персов, лошади их, услышав крик ослов, заминались и поворачивали вспять, выпрямляя уши в удивлении, ибо в первый раз слышали такой голос и никогда не видали сих животных. Обстоятельство сие имело иногда влияние на участь войны.

130. Скифы же, видя персов приходящими в движение, вздумали, дабы долее удержать их в Скифии и тем привести в изнурение бескормицею, вот какую хитрость: часть скота своего оставляли с пастухами, а сами уходили в другое место, и тогда персы набегом брали сей скот и, взявши, восхищалися добычею. 131. И как это случалось часто, то Дарий пришел наконец в недоумение.

Скифские же цари, узнав об этом, выслали гонца, который Дарию отнес в дар птицу, мышь, лягушку и пять стрел. Персы принесшего дары сии спросили, что такое они означают, но тот сказал, что ему ничего другого не поручено, как отдать их и тотчас воротиться; персы сами, ежели умны они (так сказал он), уразумеют, что такое гласят сии дары. 132. Персы, сие услышав, стали держать совет. Дариево мнение было то, что скифы отдают ему самих себя, землю и воду: рассуждал он так, что мышь живет на земле, питаясь одним плодом с человеком, лягушка живет в воде, птица весьма сходствует с лошадью, стрелы же отдают они как силу свою. Таково было мнение Дариево. Но оному противно было мнение Гобриево, одного из семи мужей, кои ниспровергли мага; он рассуждал, что подарки сии гласят так: «Если вы, о персы, не улетите в небо, сделавшись птицами, или не спрячетесь в землю, обратясь в мышей, или не броситесь в озера, сделавшись лягушками, то не возвратитесь назад и будете побиты сими стрелами». Вот каким образом рассуждали персы о сих дарах.

133. Между тем та часть скифов, которая прежде располагалась при Меотийском озере для стражи, а после отправлена была к Истру для переговоров с ионянами, пришедши к мосту, объявила им так: «Мужи ионяне! мы пришли, неся вам свободу, если захотите нас послушать. Мы узнали, что Дарий приказал вам стеречь мост только шестьдесят дней, если же он в течение сего времени к вам не будет, то возвращаться в свою отчизну. Поступите же сим образом, и не будет на вас вины ни пред ним, ни пред нами: до положенного дня оставайтесь здесь, по прошествии же оного уйдите». Ионяне обещали так и поступить, и скифы немедленно удалились.

134. Прочие же скифы, пославши Дарию сказанные дары, стали против него конницею и пехотою так, как для сражения. Когда они уже стояли в строе, пробежал промеж них заяц, и все, кто его увидели, тотчас бросились за ним. Увидев сие расстройство и слыша крик от скифов, Дарий спросил о причине неприятельского смятения. Узнав же, что скифы гоняют зайца, сказал он тем, с кем обыкновенно говаривал: «Люди эти крайне презирают нас! теперь кажется и мне, что справедлив был Гобрий, говоря о дарах скифских. Поелику же и я теперь одного с ним мнения, то потребен благой совет, как бы нам возвращение наше отсюда сделать безопасным». На сие Гобрий сказал: «Государь! я и по слуху довольно знал о бедности сего народа, ныне же, пришедши сюда, еще более узнал это, видя, как они над нами издеваются. Посему я полагаю надобным, как скоро наступит ночь, то зажечь огни, как и прежде обыкновенно мы делывали, дабы тем обмануть слабейших воинов, неспособных к трудностям пути, затем привязать всех ослов к столбам, а самим бежать отселе, прежде нежели или скифы пойдут истребить мост, или ионяне предпримут что-либо на гибель нашу».

135. Таков был совет Гобрия. По наступлении же ночи Дарий воспользовался сим советом. Усталых воинов и тех, коих утратою не дорожил, равно как и привязанных всех ослов, оставил он в стане на прежнем месте: ослов для того, чтобы они кричали, а бессильных воинов по причине их бессилия. Предлог же был тот, будто Дарий с отборным войском хочет вдруг напасть на скифов, между тем как сии оставшиеся должны будут защищать стан. Объявив сие остающимся воинам и зажегши огни, Дарий тотчас направил путь к Истру. А ослы, оставшись на безлюдье, стали кричать еще гораздо больше обыкновенного, и скифы, слыша крик их, не сомневались, чтобы персы были не на месте.

136. По наступлении же дня оставшиеся воины, узнав, что они Дарием преданы, стали простирать руки к скифам и говорить то, что говорится в их положении. Скифы же, услышав сие, тотчас соединясь всеми тремя частями вместе, купно с савроматами, будинами и гелонами, погнались за персами прямо к Истру. И как большая часть персидского войска была пешая и не знала путей, потому что они были бездорожными, скифское же войско было конное и пути знало кратчайшие, то скифы, не сходясь нигде с персами, пришли к мосту гораздо прежде их. Узнав же, что персы еще не пришли, они сказали ионянам, бывшим на кораблях: «Мужи ионяне! число дней, вам назначенных, исполнилось, а посему несправедливо вам здесь еще оставаться. Но как доныне вы оставались по боязни, то ныне, разрушив мост, ступайте отселе как можпо скорее, радуясь свободе и благодаря богов и скифов. С прежним же вашим властителем мы поступим так, что он уже никогда ни на кого не поднимет оружия».

137. Ионяне по сему случаю составили совет. Мильтиад афинянин, воевода и владыка Херсонеса, что на Геллеспонте, был того мнения, чтоб скифов послушаться и освободить Ионию. Гистией же милетянин был противного тому мнения: он говорил, что ныне, благодаря Дарию, каждый из них царь в своей области, по ниспровержении же власти Дариевой ни он не сможет властвовать над милетянами, ни кто другой над кем другим, ибо каждый город захочет скорее народоправства, нежели самовластвования. И по объявлении Гистиеем сего мнения все немедленно обратились к оному, хотя прежде согласились было на Мильтиадово. 138. А в совете том подавали голоса следующие мужи, пользовавшиеся царскими милостями: геллеспонтские правители Дафнис из Абидоса, Гиппокл из Лампсака, Герофант из Пария, Метродор из Проконнеса, Аристагор из Кизика и Аристон из Византия; ионинские Страттис из Хиоса, Эак из Самоса, Лаодамант из Фокеи и Гистией из Милета,[122] предложивший мнение, противное Мильтиадову; из эолийских же приметен был один лишь Аристагор из Кимы.

139. Названные правители, присоединясь к Гистиееву мнению, почли за благо сказать и сделать еще следующее. Они положили разъять часть моста со стороны скифов настолько, чтобы стрела с берега долететь не могла, дабы дать вид, будто они сделали нечто, ничего не сделавши, и дабы скифы не покусились насильно перейти мостом через Истр; а по разъятии сей части моста, обращенной к скифам, объявить, что сделано будет все, что скифам угодно. Таковые условия присовокуплены были ко мнению Гистиея. После сего Гистией от имени всех отвечал скифам: «Мужи скифские! вы принесли нам полезное предложение и ко времени пришли сюда; и как ваши вести указуют нам добрый путь, так и наши свидетельствуют готовность вам способствовать. Ибо мы, как видите, уже разводим мост, а к свободе приложим все усилия; вы же, пока мы разъемлем мост, постарайтесь отыскать их, а отыскавши, наказать за нас и за вас, как они то заслуживают».

140. Скифы в другой раз поверили ионянам, думая, что они говорят правду, и возвратились отыскивать персов. Но в сем преследовании они обманулись, а виною тому были сами, истребивши на тех путях пастбища и засыпавши воду. Если бы они сего не сделали, то бы легко могли, захотевши, отыскать персов, теперь же обманулись теми самыми мерами, кои казались им наилучшими. Скифы искали персов в тех местах, где был корм для лошадей и вода, полагая, что и персы пошли теми местами, персы же по какой дороге пришли, той и ныне держались, и хотя с великим трудом, но отыскали место своей переправы.

Но как пришли они к той переправе ночью и обнаружили, что мост разведен, то крайне тем испугались, опасаясь, чтоб ионяне их не оставили. 141. Однако же был при Дарий некий египтянин, имевший весьма громкий голос, и его-то Дарий поставил на берегу Истра и велел кликать Гистиея Милетского. Египтянин сие исполнил, и Гистией, услышав его с первого же оклика, приказал идти всем кораблям для перевоза войска и стал наводить мост.

142. Вот каким образом персы ушли, а скифы, их отыскивая, во второй раз обманулись. По сему-то случаю скифы судят об ионянах, что если они суть народ вольный, то нет людей ничтожнее их и немужественнее, если же они суть рабы, то рабы они самые преданные и неотлучные. Таковые насмешки скифы делают над ионянами.

143. Дарий же, продолжая поход свой через Фракию, пришел к Сесту, что в Херсонесе, и оттуда сам на кораблях переправился в Азию, в Европе же оставил воеводою Мегабаза, уроженца персидского. Сего Мегабаза Дарий некогда особенно почтил, сказавши пред персами такое слово: как однажды хотел Дарий есть гранатовые яблоки и первое из них уже вскрыл, то брат его Артабан спросил его, чего бы он желал иметь толикое число, коликое находится в гранате зерен? И Дарий ответствовал, что иметь столько Мегабазов хотел бы он сильнее, чем владеть Элладою. Вот какими словами тогда отличил он его пред персами; теперь же он оставил его воеводою при восьмидесятитысячном войске. 144. Сей самый Мегабаз оставил по себе между жителями Геллеспонта бессмертную память, сказавши вот какие слова: бывши в Византии, он узнал, что калхедоняне свой город построили семнадцатью годами прежде византиян, а узнав, сказал: «Видно, калхедоняне были тогда слепы, ибо, не будь они слепы, не избрали бы они своему городу худшего места, когда было лучшее».[123] Сей-то Мегабаз, оставленный в сие время в стране Геллеспонтской воеводою, покорил царю те области, кои с мидянами не были в согласии.

145. В сие самое время предпринят был персами и другой большой поход против Ливии, причину коего я изложу далее, а прежде расскажу вот что.

Когда потомки аргонавтов изгнаны были с острова Лемноса теми пеласгами, кои у афинян в Бравроне похитили жен, то поплыли они в Лакедемон и там стали станом на горе Тайгете и разложили огонь. Лакедемоняне, увидев это, послали спросить, кто они таковы и откуда приплыли? Приплывшие посланному ответствовали, что они — минияне, потомки героев, плававших некогда на корабле Арго, кои, приставши к Лемносу, произвели их на свет. Лакедемоняне, услышав, что пришельцы происходят от племени миниян, послали в другой раз спросить: с каким намерением пришли они в сию страну и развели огонь? Те отвечали, что, будучи изгнаны пеласгами, идут к своим отцам, почитая сие справедливым, и потому просят позволить им жить с ними, разделять их преимущества и пользоваться уделом их земли. Лакедемоняне согласились принять миниян на предложенных сими условиях, особливо же склонило их к сему то, что в плавании на Арго участниками были и Тиндариды.[124] Посему, приняв миниян, они назначили им землю во владение и ввели их в свои колена. А минияне тотчас вступили здесь в супружества, а жен, привезенных из Лемноса, отдали другим.

146. Спустя несколько времени минияне впали в спесь, желая делить с лакедемонянами царствование и делая другие бесчинства. Посему лакедемоняне определили их перебить и, схватив, посадили под стражу. А когда лакедемоняне казнят, то казнят ночью, днем же никогда. Уже все готово было к совершению казни, как жены миниян, кои были гражданки и дочери первейших меж спартанцами, пришли просить позволения войти в тюрьму и каждая из них поговорить со своим мужем. Сие позволение им дали, не подозревая в том никакого коварства. Но они, вошед в темницу, сделали вот что: все платье свое, какое было на них, отдали мужьям, а сами оделись в платье своих мужей. И тогда минияне, переодевшись в женское платье, вместо жен своих вышли вон, бежали прочь и опять стали станом на Тайгете.

147. А в сие самое время Фер, сын Автесиона, внук Тисамена, правнук Ферсандра, праправнук Полиника, выводил из Лакедемона граждан на поселение. Сей Фер был из рода Кадмова, дядя по матери сыновьям Аристодемовым Еврисфену и Проклу.[125] Пока сии были еще малолетны, то Фер от имени их держал царское правление в Спарте; когда же племянники пришли в возраст и приняли власть, то Фер, почитая для себя обидным, вкусив власти, терпеть чужую, объявил, что не останется в Лакедемоне, но отправится к своим сродникам. А на нынешнем острове Фере, прежде называвшемся Каллистою, жили тогда потомки Мемблиара, сына Пойкила, мужа финикийского, — ибо оный Кадм, сын Агеноров, ища Европы, пристал и к острову, ныне называемому Ферою, а пристав, потому ли, что страна сия ему понравилась, по другой ли какой причине, оставил на сем острове как других финикиян, так и Мемблиара, своего сродственника. Сего-то Мемблиара потомки жили на сем острове, называвшемся тогда Каллистою, восемь мужеских поколений, когда пришел к ним Фер из Лакедемона. 148. А пришел к ним Фер с народом от всех спартанских колен не в намерении выгнать их, но жить совместно с ними по близкому своему с ними родству.

И вот, как в сие-то время минияне, бежавши из тюрьмы, стали станом на Тайгете, а лакедемоняне положили их истребить, то Фер их упросил не учинять смертоубийства и обещал вывести их из земли лакедемонской; и лакедемоняне на сие согласились. Тогда и отплыл Фер на трех тридцативесельных судах к потомкам Мемблиаровым, а миниян взял с собою. Взял он, однако же, не всех, но лишь немногих, ибо большая их часть пошла в землю парореатов и кавконов, выгнали их, а сами разделились там на шесть частей и поставили города Лепрей, Макист, Фрикс, Пирг, Эпий и Нудий; впрочем, большую часть городов сих к моему времени разорили уже элидяне. Остров же, на который вывел Фер поселение, по имени его стал называться Ферою.

149. Сын же Фера отказался ему сопутствовать, и на то отец сказал ему, что оставляет его, «как овцу между волков», от коего изречения и получил сей юноша прозвание «Эолик» («овцеволк»), которое потом и осталось навсегда. У сего Эолика был сын Эгей, от коего имеют проименование Эгиды, величайшее из племен спартанских. У людей сего племени дети не оставались в живых, а потому, по слову некоего прорицалища, они построили храм эриниям Лаия и Эдипа, и после сего дети перестали умирать преждевременно. То же самое случилось и на Фере с потомками сих мужей.

150. До сего места лакедемоняне с фереянами повествуют согласно, следующее же рассказывают только фереяне. Говорят они, что Грин, сын Эсания, потомок названного Фера, сделавшись царем над Ферою, отправился в Дельфы принести гекатомбу от имени граждан; были с ним и другие граждане, а в числе их Батт, сын Полимнеста, из рода Евфема, происходившего от миниян. Грин, царь ферейский, вопрошал прорицалище о вовсе другом, но пифия ему ответствовала, что должно построить город в Ливии. Грин на сие сказал: «Владыка! я стар и тяжел на подвиг; повели же сделать сие кому-либо из сих младших меня», — и, говоря сие, указал на Батта. Более тогда ничего не случилось, а ушедши оттуда, прорицание фереяне оставили без уважения потому, что не ведали, где находится Ливия, и не смели при такой неизвестности выслать поселенцев.

151. Но как после сего в Фере семь лет сряду не было дождя, отчего на острове посохли все деревья, кроме одного, то фереяне снова прибегнули к пифии, которая и припомнила им, что они не послали в Ливию поселения. Тогда, не имея никакого средства избавиться от бедствия, поселенцы послали спросить на Крит, не бывал ли кто в Ливии из природных критян или из гостей критских. Посланные, ходя по острову, пришли и в город Итан; и в сем городе встретился им некий торговец багрецом по имени Коровий, им сказавший, что однажды был занесен ветрами в Ливию, на ливийский остров Платею.[126] Посланные предложили ему плату и взяли его с собою в Феру.

В первый раз из Феры в Ливию поплыли лишь немногие, только для узнания тех мест; и Коробий, быв для них провожатым, привел их к упомянутому острову Платее. Здесь они Коробия оставили, дав ему припасов на несколько месяцев, сами же как можно скорее поплыли к фереянам с известием о сем острове. 152. И как уехав, не возвращались они долее условленного времени, то у Коробия вышли все те припасы. Но в сие время самосский корабль, плывший в Египет и кормчим на котором был Колей, занесен был к сему острову Платее, и самосцы, узнавши от Коробия о всем случившемся, оставили ему припасов на целый год. Сами же самосцы, отвалив от острова, поплыли к Египту, но попали под сильный восточный ветер, дувший беспрерывно, и унесенные им за самые Геракловы столпы, некиим божеским напутствием прибыли в Тартесс. А как сие торжище не было дотоле никому ведомо, то, возвращаясь оттуда, получили они на товары свои, сколько нам известно, такую величайшую прибыль, как никто из эллинов (исключая лишь Сострата, сына Лаодамантова с Эгины,[127] ибо с ним ни для кого сравниться не можно). Отделивши от сей прибыли десятину, стоившую шесть талантов, те самосцы изготовили медный сосуд наподобие арголической чаши для растворения вина, а по краям того сосуда чеканенные головы грифов, и пожертвовали оный в храм Геры, поставив там на трех медных коленопреклоненных колоссах, каждый ростом в семь локтей. От сего-то благодеяния и пошла у киренян и фереян тесная дружба с самосцами.

153. Между тем фереяне, оставившие Коробия на острове, возвратились в Феру с известием, что они на ливийском острове основали поселение. И положено было туда послать по жеребью из Феры от каждых двух братьев по одному и от каждой из семи областей ферейских по нескольку человек, предводителем же их и царем назначили Батта. Таковым образом отправлены были в Платею два пятидесятивесельных корабля.

154. Так рассказывают фереяне; а во всем последующем с ними согласны и киреняне, кроме лишь того, что относится до Батта.[128] А о Батте они рассказывают так.

Есть на Крите город Акс, в коем был царем Этеарх. От умершей жены своей имея дочь по имени Фронима, он женился на другой жене. Сия последняя, как вступила в дом, вздумала той Фрониме быть доподлинною мачехою, причиняя ей всяческие неприятности и строя козни. Наконец, обвинила она ее даже в распутстве и уверила в том своего мужа; а тот по наущению жены своей предприял против дочери нечестивейшее дело. Был в то время в Аксе некий Фемисон, купец ферейский; и Этеарх, вступивши с ним в гостеприимственную дружбу, взял с него клятву, что он не откажется услужить ему в просьбе. А когда Фемисон в том поклялся, то царь, приведя дочь свою, предал ему и повелел бросить ее в море, когда он отправится из Акса домой. Фемисон, оскорбленный клятвою, обманом у него исторгнутою, разорвал заключенную дружбу и поступил так: взяв с собою царскую дочь, отплыл в путь, а выплыв на средину моря, дабы избавиться от клятвы, данной Этеарху, связал дочь его веревками, опустил в море, снова вытащил и затем отплыл в Феру. 155. В Фере же Фрониму взял к себе знатный меж гражданами муж Полимнест и содержал ее вместо наложницы.

По прошествии времени родился от нее сын косноязычный и картавый; и как сказывают фереяне и киреняне, дано ему было имя Батт, а как мне кажется, какое-нибудь другое, Баттом же он был переименован по прибытии его в Ливию, согласно с дельфийским ему прорицанием и с высоким его положением, ибо у ливийцев «баттом» называют царя, — для сего-то, думаю, и пифия в своем вещании назвала его ливийским языком, ибо знала, что он будет царем в Ливии. Потому что когда он пришел в совершенные лета, то отправился в Дельфы вопросить о своем голосе, но на сей вопрос его пифия вещала так:

(а по-эллински это значило бы: «Царь! ты пришел вопросить о голосе…»). На сие Батт отвечал: «Владыка! я пришел, взыскуя прорицания о голосе, ты же изрекаешь мне другое и невозможное: повелеваешь основать в Ливии поселение; какими силами? какими руками?» Но и сими словами не склонил он пифию дать ему другой ответ, и она лишь подтвердила прежнее свое изречение; Батт же, не дослушав его, удалился в Феру. 156. Но после сего паки обратился гнев богов на него и на всех фереян; и не зная причины своих бедствий, фереяне послали в Дельфы вопросить о том прорицалище. Пифия же отвечала: когда с Баттом они воздвигнут Кирену в Ливии, то станет им легче. Тогда-то и послали фереяне Батта в Ливию с двумя пятидесятивесельными кораблями.

Приплыв, однако, в Ливию, посланные не знали, что им делать, и потому возвратились в Феру; но фереяне возвращающихся их встретили стрелами, не позволили сойти на сушу и велели плыть назад. И тогда они поневоле поплыли назад и близ Ливии поселились на острове, имя которому, как сказано, Платея, а величиною сей остров, говорят, равняется с нынешним городом Киреною.

157. Тут проживши два года и не видя никакого счастия в своем поселении, оставили они на сем острове одного из числа своего, а прочие все поплыли в Дельфы и, пришед к прорицалищу, сказали, что вот живут они в Ливии, но нимало не стало им легче. На сие пифия провещала им так:

Услышав сие, Батт и бывшие с ним поплыли обратно, ибо, стало быть, бог не увольнял их от основания поселения прежде, нежели придут они в самую Ливию. Посему, пришед на остров и взяв оставленного ими там, поселились они на ливийском берегу напротив острова в месте, называемом Азирис, с двух сторон обнимаемом прекрасными лесистыми холмами, а с третьей обтекаемом рекою.

158. Тут прожили они шесть лет, на седьмом же году ливийцы убедительно стали их просить оставить это место, обещая другое, лучшее, и они на то согласились. А ливийцы, подняв их, повели на запад, но размерили время пути так, чтобы лучшее из попутных мест пройти ночью, и эллины бы его не увидели, имя же сему месту Ираса. Наконец, приведши их к источнику, именуемому Аполлоновым, объявили им: «Мужи эллинские! здесь вам выгодно поселиться, ибо небо здесь прорешисто».[129]

159. Доколе жив был Батт, основатель поселения, царствовавший сорок лет, и сын его Аркесилай, царствовавший шестнадцать лет, дотоле киренян было столько, сколько поначалу было послано. Во время же третьего государя, по имени Батта Счастливого, пифия прорицанием своим подняла всех эллинов к отплытию в Ливию на поселение с киренянами, ибо киреняне звали поселенцев, обещая разделить с ними земли. Прорицание же гласило так:

И тогда в Кирену собралось столь многолюдное множество, что окрестные ливийцы и царь их, по имени Адикран, при разделении земель не только лишились полей своих, но и были от киренян изобижены; посему и решились они послать в Египет и предаться царю египетскому Априю. Сей последний, собрав немалое египетское войско, послал его против Кирены; но киреняпе, ополчившись при источнике Фесте, что в Ирасе, сразились с египтянами и одолели в том сражении. Ибо египтяне, не пытавшие прежде силы эллинов и оттого презиравшие их, претерпели такое поражение, что лишь малая часть их возвратилась в Египет: тогда-то египтяне, вменив в вину сие несчастие царю своему Априю, немедленно от него отложились.

160. У сего Батта был сын Аркесилай. Воцарившись, он тотчас начал враждовать с своими братьями, пока они, оставив его, не ушли в другое место Ливии и там, согласясь между собою, построили город, и поныне именуемый Баркою; а при построении его побудили они и ливийцев отложиться от киренян. Против сих ливийцев, принятых его братьями, а от него отпадших, царь Аркесилай пошел войною; те, устрашась его, убежали на восток к живущим там одноплеменникам. Аркесилай преследовал бегущих до ливийской местности Левкона, где ливийцы отважились напасть на него и на сем сражении одержали столь великую победу, что на месте пало семь тысяч оружных киренян. После сего поражения Аркесилай занемог, а когда от той немочи он выпил лекарство, то его удавил брат его Леарх. Леарха же хитростью умертвила жена Аркесилаева по имени Эриксо.

161. После Аркесилая принял царство сын его Батт, хромой и кривоногий. Киреняне же по приключившемуся им несчастию послали в Дельфы вопросить прорицалище, каким бы образом поправить им дела свои, чтобы жить наилучше. Пифия велела им призвать примирителя из Мантинеи Аркадской; и по прошению киренян мантинеяне дали им знатнейшего меж граждан, по имени Демонакта.[130] Сей муж, прибыв в Кирену и узнав все обстоятельно, сперва разделил граждан на три колена таким образом, что из фереян и соседов их составил одну часть, из пелопоннесян и критян другую, а из прочих островитян третью; а потом, исключив для царя Батта священные уделы и доходы, прочие все имения, прежде принадлежавшие царям, отдал народу.

162. В царствование сего Батта продолжался таковой образ правления; в царствование же сына его Аркесилая начались великие смуты о царских преимуществах. Сей Аркесилай, сын хромого Батта и Ферегимы, отрекся сообразоваться с уложением Демонакта Мантинейского, но стал требовать почестей и преимуществ предков своих. Для сего он поднял мятеж, но, быв побежден, бежал в Самос, а мать его Феретима в Саламин, что на Кипре. В Саламине в то время царствовал Евельфон, тот самый, который в Дельфы посвятил поглядения достойную кадильницу, находящуюся в сокровищнице коринфской. К сему-то царю прибывшая Феретима просила войска для возвращения ее с сыном обратно в Кирену. Евельфон, однако, все ей давал, но войска не давал, она же, принимая те подарки, всякий раз говаривала: «Хорошо и это, но лучше бы дать войско». Наконец, царь послал ей золотое веретено и пряслице с шерстью; и как Феретима опять сказала то же, то Евельфон отвечал, что таковые только вещи и дарят женщинам, а не войска.

163. В сие время Аркесилай, находясь в Самосе, отовсюду собирал людей, обещая разделить между ними земли. Собрав так большое войско, отправился он к Дельфам вопросить прорицалище о своем возвращении в Кирену. Пифия дала ему следующий ответ:[131] «Четырем Баттам и четырем Аркесилаям, восьми поколениям мужским дает вам Локсий царствовать в Кирене, более же увещает ни на что не покушаться. Итак, возвратясь в свое отечество, пребудь спокоен. Но когда найдешь печь, полную горшков, не обжигай горшков, а выставь их на воздух; если же затопишь печь, то не ступай на обтекаемое место: не то и сам ты погибнешь, и прекраснейший бык».

164. Так вещала пифия Аркесилаю. Аркесилай на это взял с собой самосцев и отправился в Кирену, где и одержал власть; но забыв о наставлении прорицалища, он стал искать наказания виновникам своего изгнания. Из них иные вовсе удалились из страны; иных Аркесилай, захватив, отправил в Кипр для убиения, но книдяне, привезя их к себе, спасли и отослали в Феру; иных же из киренян, убежавших в Аглаомахову огромную башню, Аркесилай, обложивши хворостом, сжег. По совершении сего злодеяния, сообразя, что сие-то и означало прорицание пифии, возбранявшее обжигать горшки, кои найдет он в печи, не решился он вступать в город Кирену, опасаясь прореченной смерти, ибо полагал Кирену «обтекаемым местом»; но как у него была жена из сродственниц, дочь царя баркеян по имени Алазир, то к ней-то он и удалился. Но увидев там его на торжище, жители баркейские и некоторые из киренских беглецов его убили, а с ним и тестя его Алазира. Вот как Аркесилай, волею или неволею преступивший повеление прорицалища, исполнил судьбу свою.

165. Феретима же, мать Аркесилаева, покуда находился он в Барке, сам себе уготовляя бедствие, пребывала в Кирене, пользуясь почестями сына, правя делами и даже присутствуя в совете. Узнав же о смерти сына своего в Барке, она поспешила бежать в Египет, в надежде на заслуги, оказанные Аркесилаем Камбису,[132] сыну Кирову, — ибо никто как Аркесилай предал Камбису Кирену, обложивши ее податью. Так, прибыв в Египет, Феретима прибегнула с мольбою об отмщении к Арианду, представляя, якобы сын ее погиб за приверженность свою к мидянам.

166. Арианд сей был наместник, поставленный Камбисом над Египтом, тот самый, который в последствии времени погиб за то, что покушался сравняться с Дарием: ибо он, узнав и увидев, что Дарий хочет оставить по себе памятник, какого ни единый царь не оставлял, отважился ему подражать, за что и получил возмездие. Было так, что Дарий, выплавив потребное количество наивозможно чистейшего золота, стал чеканить из него монету; Арианд же, правя над Египтом, то же самое сделал с серебром, — и поныне самое чистейшее серебро есть Ариандово. Дарий же, узнав о сем, вменил Арианду другое преступление, будто тот против него возмутился, и велел его убить.

167. Сей-то Арианд в то время, сжалившись над Феретимою, предоставил ей все войско, какое тогда было в Египте, сухопутное и морское, поставивши вождем над первым Амасиса из марафиев, а над последним Бадра из пасаргадов.[133] Но прежде отправления войска Арианд послал в Барку глашатая спросить, кто был убийцею Аркесилая. Жители Барки все приняли на себя вину его смерти, говоря, что претерпели от него много зла. Получивши сей ответ, Арианд послал на них войско вместе с Феретимою; впрочем, сия причина служила лишь предлогом к молве, войско же было послано, как мне кажется, с тем, чтоб и ливийцев покорить персидской власти. Ибо в Ливии много есть различных народов, но из них лишь немногие были покорны Дарию, прочие же ни во что его не ставили.

168. Сии народы ливийские обитают следующим порядком.

Первыми, начиная от Египта, населяют Ливию адирмахиды; обычаи у них большею частию египетские, но одежда — как у прочих ливийцев. Женщины их на обеих голенях носят медные кольца, волосы отращивают, а когда поймают у себя вшей, то прежде кусают их зубами, а потом бросают; сии народы одни из ливийцев делают это. Они же одни представляют царю своему девиц, вступающих в замужество, и которая из них ему понравится, ту он лишает девства. Обитают сии адирмахиды от Египта до гавани, называемой Плином.

169. С сим народом смежны гилигамы, обитающие в стране, лежащей к западу, до острова Афродисиады. В середине сего пространства лежит остров Платея, на коем поселились киреняне, на матерой же земле находится Менелаева пристань и город Азирис, киренянами обитаемые. С сего места начинает показываться сильфий, и растет от острова Платеи до самого устья Сирта.[134] Обычаи у сего народа сходны с обычаями соседственных.

170. От гилигамов к западу обитают асбисты; они живут выше Кирены и не прилежат к морю, а приморские места занимают киреняне. В управлении колесницами четыреконными сей народ не уступает, а превосходит всех ливийцев; в обычаях же большею частию старается подражать киренянам.

171. От асбистов к западу обитают авсхисы; они живут выше Барки и прилежат к морю в соседстве с Евесперидами. Посреди страны авсхисов живут бакалы, народ небольшой, прилежащий к морю близ Тавхиры, города баркеян. Обычаи здесь такие же, как и у тех, что живут выше Кирены.

172. От авсхисов к западу обитают насамоны, народ многолюдный. В летнее время они, оставив при море скот, уходят к месту, называемому Авгила, и собирают финики, ибо финиковые деревья там растут во множестве, большие, и все плодоносны. Народ сей ловит также саранчу, которую высушивает на солнце, мелет и потом, насыпавши в молоко, вместе с ним пьет ее. Жен обыкновенно каждый имеет многих, и с ними может жить всякий, подобно массагегам, они втыкают перед входом палку, а засим совокупляются. Когда насамон женится, то по обычаю их невеста в первую почь должна преспать с каждым гостем, и каждый по совокуплении с нею дает ей подарок, принеся его из дома. В клятве же и прорицании обряды у них следующие: клянутся они мужами, которых почитают за самых справедливейших и доблестнейших, полагая руки на могилы их; гадают у могил предков своих, где, помолясь, засыпают, и что привидится во сне, то и почитается предсказанием. В договорах же обряды следующие: каждый дает другому пить из руки своей и сам пьет из руки его; если же не случится никакой жидкости, то берут с земли пыль и лижут ее.

173. С насамонами граничат псиллы.[135] Сии погибли оттого, что южный ветер высушил все их водоемы, и с тех пор вся страна, что внутри Сирта, была безводна; а они, порассудив между собою, вздумали пойти войною на южный ветер (говорю, как то говорят ливийцы), и как дошли до песков, то подул южный ветер и всех их засыпал. После сей погибели страну их заняли насамоны.

174. Выше насамонов к югу, в стране, изобильной зверьми, живут гараманты,[136] кои убегают всякого человека и всякой беседы, не употребляют никакого оружия и защищаться не умеют. 175. Они, стало быть, живут выше насамонов.

К западу же при море обитают маки, кои отращивают на голове хохлы, оставляя волосы на темени, а вокруг остригая до кожи. На войну они ходят, нося вместо щитов кожи страусов. Через область их протекает река Кинип, выходя из холма Харит и вливаясь в море; холм, так именуемый, покрыт густым лесом, прочая же часть Ливии, прежде мною описанная, безлесна. От моря до сего холма считается двести стадиев.

176. После сих маков обитают гинданы, у коих женщины на щиколотках носят много кожаных ремешков: говорят, что это всякий раз, совокупившись с мужчиною, женщина повязывает себе ремешок, и у которой сих ремешков наибольше, та почитается прекраснейшею, как имеющая более всего любовников.

177. Берег сих гинданов, вдавшийся в море, населяют лотофаги,[137] кои живут одними только плодами лотоса. Плоды же лотоса величиною как фисташки, сладостью же подобны финикам; из сего плода лотофаги делают и вино.

178. За лотофагами по берегу моря следуют махлии, кои также употребляют лотос, но меньше лотофагов. Они прилежат к большой реке, имя которой Тритон, а впадает она в большое озеро Тритониду,[138] на коем находится остров по имени Фла; остров сей, сказывают, по некоторому прорицанию должен быть заселен лакедемонянами. 179. Рассказывают еще и вот какое происшествие. Ясон, построив при горе Нелионе корабль Арго, нагрузил его гекатомбою и среди прочего медным треножником, а затем пустился вокруг Пелопоннеса, направляясь к Дельфам; но когда плыл он мимо Малеи, то попал под северный ветер и был унесен к Ливии. Здесь, еще не увидев земли, попал он на мели озера Тритониды и не знал, каким бы образом вывести корабль; тут-то, сказывают, и явился ему Тритон, потребовав у Ясона треножника и за то обещав и выход указать, и невредимыми их выпустить. И как Ясон его послушался, то Тритон указал ему безопасный выход через мели, а треножник поставил в своем храме и, воссевши на него, возвестил Леоновым спутникам всю судьбу их: если-де кто из потомков аргонавтовых унесет сей треножник, то не миновать тогда около озера Тритониды построить сто эллинских городов. Но сие услышав, окрестные ливийцы сей треножник скрыли от всех.

180. За сими махлиями следуют авсеи, кои, равно как и махлии, живут при озере Тритониде, но протекающая между ними река Тритон их разделяет. Махлии отращивают волосы сзади головы, а авсеяне спереди. У них в годовой праздник Афины девицы становятся друг супротив друга в два ряда и сражаются меж собою каменьем и палками, говоря, что такова почесть от предков их той туземной богине, которую мы называем Афиною; а кто из девиц от ран умрет, тех почитают ложными девицами. А перед выходом на сие сражение делают они вот что: прекраснейшую из девиц всенародно наряжают в коринфский шлем и в прочее эллинское оружие, а потом, взведя на колесницу, обвозят около озера. В какое оружие наряжали девиц прежде, нежели в соседстве поселились эллины, сказать я не могу, но думаю, что в египетское, — ибо и сами эллины, по мнению моему, от египтян переняли и щит и шлем. Афину свою называют они дочерью Посидона и озера Тритониды, и будто, имея какое-то недовольствие на отца, она предала себя Зевесу, а Зевес признал ее своею дочерью. Так они повествуют. Жены у них общие, домами они не живут, а совокупляются, как скот; когда же у женщины подрастает ребенок, то мужчины, сходясь на собрание каждые три месяца, смотрят, на кого из них он более похож, и тому считают его сыном.

181. Таковы суть приморские народы из кочевников ливийских. Выше их, во внутренности земель, находится Ливия звериная, а еще выше сей звериной Ливии лежит песчаная полоса, простирающаяся от египетских Фив до Геракловых столпов. В сей полосе на десятидневном расстоянии один от другого находятся бугры, покрытые большими глыбами соли, а из вершины каждой таковой глыбы вытекает вода, холодная и пресная. При сих-то водах и живут последние из ливийских народов перед Ливиею пустынною и после Ливии звериной.

Первый из сих народов, в десяти днях пути от Фив египетских, суть аммонии, у коих находится храм, построенный от храма Зевса Фиванского, ибо и в Фивах, как мною было сказано, находится изваяние сего бога с лицом овна. Еще там есть источник,[139] в коем вода поутру бывает тепла, в людное время холоднее, а в самый полдень становится вовсе холодна, и тогда ею орошают сады; с наклонением дня к вечеру холод ее помалу убавляется до захождения солнца, и вода становится теплою, чем ближе к полуночи, тем теплее, в самую полночь она кипит; по полуночи же и до зари опять охладевает. Прозывается же сей источник Солнцевым.

182. После аммониев в сей песчаной полосе еще через десять дней пути находится опять соляной бугор, подобный аммонийскому, и вода, и люди вокруг; место сие называется Авгилою, и сюда приходят насамоны сбирать финики.

183. От Авгилы еще через десять дней пути находится другой соляной бугор, и вода, и великое множество плодоносных финиковых дерев, как и в других подобных местах. Там обитает народ весьма многочисленный, именуемый гарамантами, кои покрывают соляные места свои приносной землею и по ней сеют. Ближе всего от них к лотофагам, до которых путь составляет тридцать дней. В этой земле водятся задом пасущиеся быки, а задом пасущимися называются они вот почему: рога у них загнуты вперед, и потому они пасутся, пятясь назад, а вперед не могут, ибо рога тогда втыкаются в землю. В прочем же они не разнятся от других быков ничем, а только этим, да еще толстотою и крепостию кожи. Сии гараманты ловят пещерных эфиопов, гонясь за ними на повозках о четырех конях, ибо те пещерные эфиопы бегают скорее всех людей, о коих только случалось нам слышать; питаются они змеями, ящерицами и тому подобными пресмыкающимися, язык же их не имеет сходства ни с каким другим, ибо они пищат, подобно нетопырям.

184. От гарамантов еще через десять дней пути опять находится соляной бугор, и вода, и люди вокруг, имя же им атаранты; они одни из всех известных нам народов не имеют отдельных имен, сообща зовутся атарантами, а порознь безымянны. Сии атаранты, когда солнце стоит прямо над ними, проклинают его и поносят дурными словами за то, что оно палит и людей и землю их.

Далее, еще через десять дней пути, опять находится соляной бугор, и вода, и люди вокруг, а близ сего бугра есть гора, имя которой Атлас; она узкая, вся круглая, высотою же, сказывают, такая, что вершин ее видеть невозможно, ибо они всегда за облаками, и летом и зимою; жители сей страны называют ее столпом небесным.[140] От сей горы они получили и свое проименование, ибо называются атлантами. Сказывают, что они не едят никакой живности и не видят снов.

185. До сих атлантов я мог сообщить имена народов, обитающих в вышесказанной полосе, далее же атлантов не могу. Полоса сия простирается до самых Геракловых столпов и даже за них, и в ней через каждые десять дней находятся соляные копи и жители вокруг, а дома у них у всех из соляных глыб, потому что в сей части Ливии дождей не бывает, иначе при дожде соляные стены бы не выстояли. Соль же тут добывается и белая и багряная. А за сею полосою к югу в глубь ливийской земли простирается пустыня без воды, без зверья, без дождя и без леса, где даже и роса не выпадает.

186. Вот каковым образом расселены от Египта до озера Тритониды кочевники ливийские; едят они мясо, а пьют молоко, но коровьего мяса не вкушают по той же причине, как и египтяне, а равно не разводят и свиней. Так же и в Кирене женщины почитают недолжным питаться мясом коровьим ради египетской Псиды, блюдут в честь ее посты и совершают празднества; а в Барке женщины не только не едят коров, но и свиней. Таковы обычаи у сих народов.

187. Далее же на запад от озера Тритониды живут ливийцы уже не кочевые, и обычаи у них несхожие; и с детьми своими они поступают не так, как в обычае у кочевников. Кочевники же ливийские, не знаю, все ли, но многие из них, когда детям их совершится четыре года, на темени голов их прижигают жилы жирною овечьею шерстью, а некоторые прижигают и на висках. Сие делается для того, чтобы в последствии времени не страдали они от мокрот, нистекающих из головы, и посему-то, говорят, наслаждаются они самым крепким здоровьем. И в самом деле, ливийцы здоровее всех народов, коих мы знаем, но по сей ли причине, того наверное сказать не могу. Если же детям от прижигания сделаются судороги, то у них найдено против оных лекарство: льют на детей ко$ловую мочу и тем вылечивают. Впрочем, говорю лишь то, что говорят сами ливийцы.

188. Жертвоприношения у сих кочевников делаются так: отрезав у скота ухо, как начаток, бросают его через крышу, а по совершении сего сворачивают животному шею. Жертвы сии приносятся только Солнцу и Луне: им все ливийцы приносят жертвы, и лишь насельники мест при озере Тритониде наиболее жертвуют Афине, а после нее Тритону и Посидону.

189. От ливиянок эллины заимствовали одежду и эгиды для кумиров Афины: ибо хотя одежда у ливиянок кожаная, а бахрома эгиды состоит не из змей, но из ремешков, однако во всем прочем наряд их одинаков. Самое имя доказывает, что убор кумиров Палладиных происходит из Ливии, ибо ливиянки поверх платья носят козьи шкуры без шерсти, в бахроме и крашенные крапом; называются они «эгеями», эллины же стали называть по ним «эгиды». Из Ливии же, по мнению моему, получил начало и вопль при священнодействиях, ибо ливиянки употребляют его весьма много и весьма искусно. У ливийцев же научились эллины и запрягать в колесницы по четыре лошади.[141]

190. Погребение мертвых у кочевников таково же, как у эллинов, и только насамоны погребают покойников сидячими и пекутся, чтобы испускающий последнее дыхание непременно сидел и не умер бы лежа. Жилища свои сплетают они из стеблей асфодели с камышом, и жилища сии переносные. Таковы обычаи у кочевников.

191. К западу от реки Тритона за авсеянами следуют уже ливийцы-пахари, имеющие постоянные жилища, имя же им максии. Они на правой стороне головы волосы отращивают, а на левой стригут, тело же раскрашивают суриком. Утверждают они, будто происходят от мужей троянских.

Страна сия, равно как и остальная часть Ливии к западу, гораздо обильнее и зверями и лесом, нежели обитаемая кочевниками: ибо восточная часть Ливии до реки Тритона, занимаемая кочевниками, низменна и песчана, западная же часть Ливии от реки Тритона, занимаемая землепашцами, весьма гориста, лесиста и изобилует зверями. Там водятся превеликие змеи, львы, слоны, медведи, аспиды, рогатые ослы, псоглавцы и безглавцы с глазами на грудях (как сказывают ливийцы), дикие мужчины, дикие женщины и многие другие животные неизловимые.[142] 192. В стране же кочевников ничего сего не водится, а водятся другие животные: антилопы-пигарги, антилопы-зоркады, буйволы, ослы (не те, которые рогатые, а те, которые непьющие, потому что никогда не пьют), ории, из рогов коих делаются ручки для лир финикийских, а сами они ростом с вола, лисицы, гиены, дикобразы, дикие бараны, диктии, шакалы, пантеры, бории, крокодилы наземные в три локтя, весьма похожие на ящериц, страусы и малые змеи-единороги. Вот каковы здесь животные, а есть и другие, что родятся и в других местах, кроме лишь оленя и вепря, ибо оленя и вепря вовсе нет в Ливии. Мышей здесь три породы: одни называются «двуногими», другие «зегериями» (ливийское слово, что по-эллински значит «холм»), третьи — «ежистыми». Есть и ласки, кои родятся в сильфии и весьма похожи на тартесских. Вот сколько животных водится в земле ливийских кочевников, поколику могли мы узнать долговременными разысканиями.

193. За максиями ливийскими следуют завеки, у коих на войне колесницами правят женщины.

194. За сим народом следуют гизанты, у коих весьма много меда делают пчелы, а еще гораздо более люди. Все они раскрашивают себя суриком, а едят обезьян, коих на горах у них плодится невероятное множество.

195. Близ страны их, говорят карфагеняне, лежит остров, называемый Киравис, длиною в двести стадиев, а шириною узкий, на который можно переходить с материка, и там много масличных дерев и виноградника. А на том острове есть озеро, в коем туземные девицы достают из илу золотой песок посредством намазанных смолою птичьих перьев. Справедливо ли сие, не знаю, а пишу, что говорят; но все может статься, ибо и в Закинфе[143] я сам видел, как из озера и из воды достают смолу. Там много озер, величайшее из коих по всем сторонам имеет семьдесят футов, в глубину же две сажени; и туда-то впускают длинный шест, привязав к концу его мирт, и потом сим миртом выносят смолу, имеющую запах асфальта, во всем же прочем лучшую, чем пиерийская смола; ее выливают в яму, выкопанную возле озера, а набрав достаточное количество, переливают из ямы в ведра. Что упадет в то озеро, то проходит под землею и потом опять показывается в море, которое отстоит от озера на четыре стадия. Таким образом и то, что повествуется об острове ливийском, не есть неправдоподобно.

196. А еще карфагеняне рассказывают, что есть в Ливии место за Геракловыми столпами и люди, там живущие; и когда они приходят к сим людям для торговли, то, выложив из кораблей на морском берегу товары в надлежащем порядке, опять уходят на корабли и разводят дым. Жители сего места, приметив дым, идут к морю, кладут против товара золото и опять уходят от товару. Тогда карфагеняне выходят и смотрят, и если увидят, что золото стоит товара, берут оное и уходят, если же нет, возвращаются на корабли и ждут; а жители снова приходят и еще прибавляют золота к оставленному, пока обе стороны не останутся довольными. Обиды не бывает ни с которой стороны, ибо ни карфагеняне не тронут золота прежде, чем оно уравнится с ценою товара, ни они не трогают товара, пока карфагеняне не возьмут золота.

197. Таковы суть ливийские народы, которые я могу поименовать, и большая часть из них ни теперь, ни тогда нимало не считались с царем мидийским. А еще могу сказать о сей стране, что обитают в ней четыре племени и не более того, насколько нам известно, два из них коренные тамошние жители, а два нет: коренные суть ливийцы и эфиопы, первые живущие на севере, последние на юге Ливии, пришельцы же суть финикияне и эллины.

198. Мне кажется, что Ливия и достоинством земли никак не может сравниться с Азиею и Европою, исключая лишь страну Кинин, называемую так по реке, через оную протекающей. Сия страна хлебородством равняется с наилучшими землями и нимало не сходствует с остальною Ливиею: почва здесь черная, орошается источниками, не боится ни засухи, ни излишних дождей (а дожди в сем месте Ливии случаются) и приносит хлеб в такой же мере, как земля Вавилонская. Хороша и та земля, на коей живут Евеспериды, ибо в лучшие годы она приносит сам-сот, а в Кинипе сам-триста. 199. Но и Киренская страна, высочайшая во всей Ливии, обитаемой кочевниками, имеет три поры, достойные удивления. Прежде всего созревают и собираются плоды в местах приморских; по собрании их созревают плоды в средней полосе над морем, «на холмах», как говорится; но собрании же и тут плодов доходят до зрелости и собираются плоды на высочайших местах сей земли, — так что когда съедены и выпиты бывают первые плоды, тогда поспевают последние. Таким-то образом киреняне занимаются сбором урожая восемь месяцев в году. Но сего сказанного довольно.

200. Итак, персы, посланные из Египта от Арианда на помощь Феретиме, приступили к городу Барке, взяли его в осаду и потребовали выдать виновных в убиении Аркесилая; но жители требования не приняли, ибо все были виновны. Персы стали продолжать осаду Барки и вели ее девять месяцев, прокапывая подземные подкопы,[144] ударяя стенобитными орудиями и предпринимая сильные приступы. Но подкопы их открыл медник медным щитом, употребивши следующую выдумку: нося щит внутри стены, он прикладывал его к полу укрепления, и где не было подкопов, там земля под щитом молчала, а где были, там медь щита издавала звук; тогда жители Барки делали в сем месте встречный подкоп и побивали копающих персов. Такова была их выдумка против подкопов; приступы же они отражали с отвагою.

201. Как уже много было потрачено времени при сей осаде и много пало воинов с обеих сторон, не меньше персов, чем баркеян, то вот Амасис, пехотный воевода, измыслил следующее. Видя, что баркеян силою привести к сдаче не можно, хитростью же можно, распорядился он выкопать ночью широкий ров, прикрыть его некрепкими бревнами, а на бревна насыпать землю вровень с поверхностью. С наступлением утра пригласил он баркеян к переговорам, и те с радостью пошли на сие, ибо сами весьма нуждались в соглашении. Соглашение заключено было на скрытом рве с таковою клятвою: «Доколе земля сия будет стоять, как стоит, дотоле и клятва хранима будет нерушимо: баркеяне обещают платить царю достойную дань, персы же — ничего более не предпринимать против них». По совершении клятв жители Барки, положась на договор, и сами вышли из города, и каждому из неприятелей позволили входить в городские стены, растворивши все ворота. Тут-то персы разломали скрытый настил и бросились на город; а настил они разломали с тем, чтобы сдержать слово свое, что хранить они будут клятву, данную баркеянам, «доколе земля сия будет стоять, как стоит»; с разрушением же моста разрушилась и клятва их.

202. Виновнейших из жителей Барки Феретима, получив их из рук персов, приказала распять кругом городских стен, у жен их отрезав груди, также пригвоздила их к стенам; а прочих жителей города отдала она в добычу персам, кроме лишь потомков Баттовых, не участвовавших в убийстве, коим она и вверила город.

203. Персы, взяв невольниками прочих баркеян, пошли назад; и когда они пришли к городу киренян, то киреняне, исполняя некое прорицание, пропустили их чрез свой город. Во время сего прохождения морской воевода по имени Бар повелел было завладеть городом, но пехотный воевода Амасис сего не дозволил: ибо посланы они были против одного лишь эллинского города. Однако прошедши через город и остановившись на холме Зевса Ликейского, пожалели они, что не завладели Киреною, и в другой раз покусились войти в сей город, но киреняне их не впустили. Тут без всякого сражения на персов напал страх, и они отбежали на шестьдесят стадиев, где и стали станом; а в этот стан пришел к ним от Арианда гонец с приказом идти назад. Тогда персы попросили киренян снабдить их на дорогу припасами, которые получив, отправились в Египет. Но пока дошли они до Египта, многие замедлившие и отставшие были захватываемы и убиваемы ливийцами ради платья их и прочего добра.

204. Сие персидское войско достигло в Ливии до самых Евесперидов. Кого из баркеян обратило оно в рабство, тех из Египта отправили в дальнюю сторону к самому царю.[145] Царь же Дарий им дозволил поселиться в одном селе страны Бактрийской, коему они дали имя «Барка»; и сия Барка в земле Бактрийской обитаема была еще и в мое время.

205. Однако и Феретима не хорошо скончала жизнь свою. Ибо как скоро она по отмщении баркеянам возвратилась из Ливии в Египет, то умерла самым бедственным образом, заживо снедаема червями, в теле ее зародившимися. Столько-то ненавистны богам не в меру жестокие возмездия от людей, а именно так велико и страшно было возмездие жителям Барки от Феретимы, жены Батта.