Геродот Галикарнасский[3] излагает сии разыскания, дабы ни события с течением времени между людьми не истребились, ни великие и дивные дела, эллинами и варварами совершенные, не остались бесславными; а речь здесь будет, между прочим, и о том, от каких причин пошло между ними кровопролитие.

1. У персов сведущие люди говорят, что виновниками вражды были финикияне. Они, пришед от так именуемого Чермного моря к морю нашему и поселившись здесь в стране, доселе обитаемой ими, немедленно приступили к отдаленным мореплаваниям и начали возить египетские и ассирийские товары как в другие страны, так и в Аргос: в сие время Аргос был отличнее всех городов в стране, ныне называемой Элладою. Прибыв в Аргос, они выложили товар на продажу. На пятый или шестой день после их прибытия, когда все почти было распродано, пришло к морю множество женщин и с ними царевна, имя которой было, как то утверждают и эллины, Ио, дочь Инахова. Когда они, став у кормы корабельной, покупали товары, какие больше нравились, то финикияне, сговорясь между собою, бросились на них; бо́льшая часть женщин убежала, но Ио с прочими была поймана, их отвели на корабль и отплыли с ними в Египет. 2. Таким-то образом Ио прибыла в Египет (говорят персы, не соглашаясь с эллинами), и это было первым началом обид.

После сего некоторые эллины (имени их не могут припомнить, но, верно, то были критяне), прибыв, говорят, в финикийский Тир, похитили царевну Европу[4] и сим образом воздали обидою за обиду. А потом и второй обиде виновниками стали эллины: ибо, приплыв на длинном корабле[5] в Эю Колхидскую на реку Фасис и исполнив прочие дела, для коих прибыли, похитили они оттуда царевну Медею. Когда же царь колхидский послал в Элладу глашатая просить удовлетворения за похищение и требовать дочь обратно, эллины отвечали, что как им никакого удовлетворения не сделано за похищение аргивской Ио, то и они того не сделают.

3. Во втором, говорят, поколении после сего Александр, сын Приамов, услышав о том, вздумал похищением залучить себе жену из Эллады, уверив себя, что и он не будет наказан, поелику другие не были. Так похитил он себе Елену; но эллины рассудили, послав поверенных, требовать возвращения Елены и удовлетворения за похищение. Однако ж на сие укорили их похищением Медеи и сказали, что сами они тогда не оказали удовлетворения и не выдали похищенную требующим, а теперь-де ищут удовлетворения себе от других. 4. Дотоле происходили одни только взаимные похищения, — с сего же времени эллины сделались виновниками гораздо важнейших обид: они внесли оружие в Азию прежде, нежели персы в Европу. Ибо персы думают, что похищать жен пристало несправедливцам, стараться мстить за похищенных — безумцам, благоразумные же люди оставляют сие без внимания, ибо ясно, что если бы женщины сами не хотели, их бы не похитили. Посему-то (говорят персы) о похищенных своих азийских женщинах никакой они заботы не имеют; эллины же ради своей лакедемонянки собрали великий поход и, пришед с ним в Азию, разрушили державу Приама. С этого-то времени персы эллинский народ всегда почитали за вражеский: ибо Азию и варварские народы, обитающие в ней, персы присваивают себе, а Европу и эллинов почитают к ним не принадлежащими.

5. Так о случившемся рассказывают персы, и начало вражды своей с эллинами ведут от разорения Илиона. Финикияне же не согласны с персами в повествовании об Ио: они говорят, что не хищение употреблено ими было для привезения ее в Египет, но она сама, совокупясь в Аргосе с корабельщиком, почувствовала себя беременною и потому, боясь родителей, по собственной своей воле уехала с финикиянами, дабы не открылось ее преступление.

Вот что повествуют и персы и финикияне. Но так ли то было или иначе, в прение о том я не вхожу; я поименую того, кого почитаю виновником первых обид, нанесенных эллинам, и затем перейду к дальнейшему повествованию, не минуя ни малых, ни великих людских городов. Ибо многие из тех, кои в древности были великими, соделались малыми, и кои в мое время были велики, те прежде были малыми: благополучие людское непостоянно, и ведая о том, я упомяну и о тех и о других.

6. Крез был родом лидянин, сын Алиатта, царь народов по сю сторону от реки Галиса; река же сия протекает от юга между Сириею и Пафлагониею и к северу впадает в Понт Евксинский. Сей-то Крез первый из варваров, нам известных, принудил иных из эллинов платить себе дань, а с иными заключил дружеский союз: к дани он принудил ионян, эолян и обитавших в Азии дорян, дружеский же союз заключил с лакедемонянами. А до царствования Крезова все эллины были свободны: ибо поход киммериян на Ионию, бывши до времен его, имел предметом не покорение городов, но лишь разграбление их в набеге.

7. Род этого Креза назывался Мермиадами, а верховная власть, принадлежавшая прежде Гераклидам, перешла к названному роду следующим образом.

Был в Сардах царем Кандавл, коего эллины именуют Мирсилом. Происходил он от Алкея, сына Гераклова: ибо Агрон, сын Нина, внук Бела, правнук Алкея, первый из Гераклидов был царем Сардинским, а Кандавл, сын Мирса, последним. А прежде Агрона царствовали в сей стране потомки Лида, сына Атисова, от коего весь народ, прежде называвшийся меонянами, проименован лидийским. От них-то, согласно с прорицанием, получили власть Гераклиды, происшедшие от рабыни Иардановой и Геракла; и царствовали они двадцать два мужеских поколения,[6] а всего пятьсот пять лет, приемля власть сын от отца, до Кандавла, сына Мирсова.

8. Сей Кандавл страстно любил жену свою и, любя, почитал ее прекраснейшею всех. При таковом своем мнении имел он среди копьеносцев своих Гига, сына Даскилова, к коему столь был доверителен, что возлагал на него самые важнейшие дела; и ему-то превосхвалил он однажды красоту жены своей. По прошествии же немногого времени (ибо Кандавлу суждено было быть несчастным) так сказал он Гигу: «Гиг! кажется мне, ты не веришь словам моим о красоте жены моей, ибо люди ушам не столько верят, как глазам: постарайся же увидеть ее нагою!» — «Государь! — вскричал Гиг, — не поздорову говоришь ты, повелевая мне увидеть государыню мою нагою! Женщина, совлекая с себя хитон, совлекает купно с ним и стыд свой. Издревле изобретены людьми добрые правила, коим должно последовать, а из них одно гласит так: всякий смотри свое! Я не сомневаюсь, что она прекраснее всех женщин, и прошу тебя не требовать от меня ничего противного обычаям».

9. Сими словами отговаривался Гиг, опасаясь худого для себя оттого последствия. Но царь опять сказал ему: «Будь благонадежен, Гиг, и не бойся ни меня, будто я сими словами искушаю тебя, ни жены моей, чтобы от нее сталась тебе беда какая. Я устрою сие так, что она и не узнает, как ты увидишь ее. Я поставлю тебя в нашей спальне за отворенною дверью. После того, как я войду в нее, предстанет к ложу и жена моя. Близ входа в спальню стоит седалище, на него она будет класть одежды, снимая с себя одну за другою, и тебе тогда можно будет высмотреть ее со всею безопасностью. Когда же она оттоле пойдет на постель и ты будешь за ее спиною, то постарайся выйти из дверей неувиденным».

10. Гиг, не умея избежать сего, готов был повиноваться. И вот Кандавл, как показалась пора ложиться спать, ввел Гига в опочивальню, после чего тотчас вошла и жена. И как она, вошед, слагала одежды, то видел ее Гиг, а когда, идучи в постель, оборотилась она к нему спиною, то он украдкою пошел вон. Но жена его увидела выходящего; и хотя не усомнилась, что сие сделано ее мужем, но со стыда не вскрикнула, не дала вид, что знает о том, а вознамерилась отмстить Кандавлу: ибо у лидян и почти у всех других варваров за великий почитается стыд быть увидену нагим даже мужчине.

11. Так ничего не выдав, соблюла она тогда спокойствие; но как скоро наступил день, тотчас изготовила вернейших из своих служителей и позвала к себе Гига. Думая, что царица ничего случившегося не знает, он пошел на сей ее зов, как и прежде обыкновенно на царицыны зовы хаживал. Когда же Гиг пришел, женщина сказала ему так: «Ныне, Гиг, два пути тебе предлежат, и я даю тебе выбор, на который из них хочешь обратиться: или, убив Кандавла, владей мною и царством лидийским, или должно тебе ныне же умереть, дабы впредь, в угоду Кандавлу, не смотрел ты на то, чего не должен видеть. Надобно погибнуть или тому, кто замыслил, или тебе, кто исполнил непозволительное сие дело, увидев меня нагою».

Гиг сперва изумился от сих слов, а потом просил ее, чтоб она не понуждала его к таковому выбору, однако не убедил ее. И тогда, видя поистине предстоящую необходимость или государя погубить, или самому от других погибнуть, избирает Гиг остаться в живых и вопрошает ее так: «Поелику ты принуждаешь меня убить государя моего против моей воли, то научи меня, каким образом сделать это?» Она же сказала ему в ответ: «В том самом месте, где показал он тебе меня нагою, там и должно напасть на него, когда он уснет».

12. Согласясь таким образом в заговоре, более она не отпускала Гига, и ему никак не можно было уйти, но надлежало или самому погибнуть, или Кандавлу. С наступлением же ночи последовал Гиг за царицею в опочивальню, и она, дав ему кинжал, сокрыла его за тою же самою дверью; а потом, когда Кандавл уснул, то Гиг подкрался к нему и убил его. Так он овладел и женою его и державою. О сем Гиге и Архилох Паросский,[7] живший в одно с ним время, упомянул в троемерном ямбе.

13. Получивши лидийское царство, утвержден был Гиг на нем и дельфийским прорицалищем: ибо когда лидяне, негодуя о бедствии Кандавловом, подняли оружие, то соглашено было между Гиговыми соумышленниками и прочими лидянами, чтобы, если прорицалище изберет его царем лидийским, то царствовать ему, в противном же случае отдать царство обратно Гераклидам. Прорицалище избрало, и он остался царем: однако же купно с тем пифия изрекла, что мщение Гераклидов постигнет пятого потомка Гигова. Но сие предсказание ни во что почитали как лидяне, так и цари их, доколе оно не сбылося.

14. Вот каковым образом Мермиады завладели лидийским царством, отняв оное у Гераклидов. Гиг же, воцарившись, послал в Дельфы немалые дары: сколько ни сделано им серебряных приношений, большая часть их в Дельфах, а кроме серебра, несметное множество принес он и золотых вещей, из коих наипаче достойны примечания золотые чаши, числом шесть, — весу в них тридцать талантов, а лежат они в сокровищнице коринфян, сокровищница же сия по истинной правде не коринфская всенародная, а Кипселова,[8] сына Эетиона. Названный Гиг первый из варваров, нам известных, посвятил приношения в Дельфы, после Мидаса, сына Гордиева, царя фригийского; от Мидаса же принесен в дар царский престол, достойный посмотрения, на коем он, председя, творил суд, и престол сей стоит там же, где и чаши Гиговы. Сии золото и серебро, Гигом пожертвованные, доселе называются у дельфийцев по его имени.

По приобретении же царской власти обратил и Гиг оружие против Милета и Смирны и взял город Колофон. Но как другого важного ничего в его царствование не случилось, а царствовал он сорок лет без двух, то мы, сказав о сем, оставим его. 15. Но упомяну об Ардисе, сыне Гиговом, царствовавшем после отца своего: он покорил приенян и вторгнулся в Милет. Во время властвования его в Сардах киммерияне, изгнанные из обычных мест своих кочевыми скифами, пришли в Азию и взяли Сарды, кроме крепости. 16. Царствовал он пятьдесят лет без года, и преемником его был Садиатт, сын его, царствовавший двенадцать лет. После же Садиатта царствовал Алиатт: сей государь воевал с Киаксаром, внуком Деиока, и с мидянами, он изгнал киммериян из Азии, взял Смирну, заселенную от колофонян, и вторгнулся в Клазомены, которые, однако, оставил не подобру, но с великим поражением. Предпринимал он в царствование свое и другие дела, из коих достопримечательнейшее есть следующее.

17. Была у него война с милетянами, унаследованная им от отца, и в походах своих он разорял Милет вот каким образом. В пору, когда земные плоды созревали, он вводил в страну сию войско, и шло оно при звуке свирелей, арф и дудок женских и мужеских.[9] А пришедши к милетянам, он жилищ в полях не разрушал, не сожигал и дверей не взламывал, но оставлял оные неприкосновенными, а истреблял деревья и земные плоды и возвращался назад. Ибо как милетяне обладали морем, то и не для чего было осаждать город войском; а жилищ не разрушал сей лидийский государь для того, чтобы милетяне могли, живучи в них, снова засевать и возделывать свои нивы, а ему в свое нашествие было бы что истреблять. 18. Таким образом вел он войну одиннадцать лет, в продолжение коих милетяне двукратно претерпели великие поражения — на своей же земле в Лимении и в равнине, орошаемой Меандром. Из сих одиннадцати лет первые шесть лет над лидянами царствовал еще Садиатт, сын Ардисов, делая с войском своим набеги на милетян, ибо он-то и устроил войну сию; следующие же за сими пять лет воевал Алиатт, сын Садиаттов, который, как прежде мною сказано, наследовал сию войну от отца и продолжал оную тщательно. Милетянам же в той войне не помогал ни один из ионийских народов, кроме хиян, кои тем воздали им долг свой, — ибо и милетяне помогали хиянам на войне против эрифреян.

19. На двенадцатом же году, когда войско зажгло ниву, случилось вот какое происшествие. Как скоро загорелся на ниве хлеб, пламя, раздуваемое ветром, коснулось храма Афины, проименованной Ассисийскою, и храм на сем пожаре сгорел. Дело сие поначалу показалось ничего не значащим; но как войско возвратилось в Сарды, Алиатт занемог. Болезнь его все более и более затягивалась, и вот, по совету ли других, по собственному ли усмотрению, посылает он в Дельфы вопросить бога о своем недуге. Но по прибытии посланных к дельфийцам пифия отреклася дать им ответ, доколе не восстановят храма Афины, сожженного в Ассисе в земле милетян.

20. Что было сие так, слышал я от самих дельфийцев. Милетяне же к сему присовокупляют, что Периандр, сын Кипселов, узнавши об ответе, сказанном пифиею Алиатту, тотчас послал сказать другу и гостеприимцу своему Фрасибулу, властвовавшему тогда в Милете, дабы он, предузнав о сем, поступал бы сообразно сказанному. Так милетяне рассказывают сие событие.

21. Алиатт, как скоро о том известился, немедленно послал в Милет глашатая, желая с Фрасибулом и милетянамн заключить перемирие на все то время, пока будет строиться храм. Посланный прибыл в Милет, а Фрасибул, предуведомленный о всем обстоятельно и зная, чего хочет Алиатт, придумал вот такую хитрость. Сколько было в городе хлеба, царского ли, частного ли, он велел снести на торжище, а милетянам приказал, как скоро даст он знак, всем пить и потчевать друг друга. 22. Сие сделал и повелел Фрасибул для того, чтобы сардинский посланный, увидев припасы в великой куче и граждан, предающихся пиршеству, известил о том Алиатта. Так и сбылося: глашатай, увидев сие, по объявлении Фрасибулу предложений лидийского царя, возвратился в Сарды, и засим был заключен мир, — не иначе, я полагаю, как потому, что Алиатт дотоле думал, что в Милете сильный голод и народ доведен до самой крайности, а от возвратившегося из Милета гонца услышал известие, тому противное. Мир же заключен был на том условии, чтобы оказывать друг другу гостеприимство и вспоможение в войне; Афине же Алиатт вместо одного соорудил два храма в Ассисе и от болезни исцелился. Так ведена была Алиаттова война с милетянами и Фрасибулом.

23. А тот Периандр, который известил Фрасибула об ответе прорицалища, был сыном Кипсела и владычествовал в Коринфе. Коринфяне и согласно с ними лесбийцы говорят, что это при нем случилось величайшее чудо: Арион мефимнянин на спине дельфина выплыл к Тенару. Был он кифарный певец, не превосходимый никем из современников, и он первый, сколько нам известно, изобрел, наименовал и пел дифирамб[10] в Коринфе.

24. Сей-то Арион, сказывают, пробыв много времени при Пернандре, пожелал отплыть в Италию и Сицилию, а стяжавши там великое богатство, захотел возвратиться в Коринф. Отправляясь же из Таранта, нанял он корабль у коринфян, никому более не доверяя, как им; но они, отплыв от берега подалее, злоумыслили бросить Ариона в море, а имущество его захватить. Арион, узнав о сем, прибегнул к просьбам, предлагая им все богатство свое, только пощадили бы жизнь его. Но просьбами его корабельщики не убедились, а требовали, чтобы Арион или сам себя умертвил, если хочет быть погребенным в земле, или немедленно бросился бы в море. Приведенный в сомнение Арион просил, коли так им угодно, позволить ему выйти во всем наряде на палубу корабля и пропеть песню, а пропевши, обещал наложить на себя руки. Корабельщикам пришла охота послушать превосходнейшего певца, и они с кормы пошли на средину корабля; и вот Арион, надев на себя все свои наряды, взяв кифару и ставши на палубе, запел под звук кифары высокую песнь,[11] а окончив петь, бросился в море, как был, со всем своим нарядом. Корабельщики отправились далее в Коринф, Ариона же, как сказывают, принял на себя дельфин и принес на Тенарский мыс. Вышедши там на берег, пошел он в Коринф во всем своем наряде и, пришед, рассказал все, с ним случившееся. Периандр, не веря тому, заключил его под стражу, чтобы никуда не ушел, и нетерпеливо дожидался корабельщиков. Как скоро они прибыли в Коринф, Периандр призвал их к себе и спросил, не знают ли они чего об Арионе. Когда же сказали они, что Арион здравствует в Италии и что они оставили его в Таранте в совершенном благополучии, то вдруг явился пред ними Арион в том самом наряде, в котором бросился в море, — и корабельщики, изумленные сим и уличенные, не могли уже отрицаться от своего преступления. Так повествуют о сем коринфяне и лесбийцы; а на Тенаре и ныне еще находится невеликое медное изваяние, пожертвованное Арионом, представляющее человека, сидящего на дельфине.

25. Алиатт же, царь лидийский, окончив с милетянами войну, скончался, царствованию же его было пятьдесят семь лет. Он второй из сего дома посвятил в Дельфы огромную серебряную чашу за выздоровление от недуга и подчашник железный спаянный, из всех дельфийских вкладов достойнейший внимания: то было изделие Главка Хиосского, который прежде всех изобрел искусство спаивать железо.

26. По смерти Алиатта принял престол Крез, сын его, а лет ему от роду было тридцать пять. Сей напал из эллинов, прежде всего на эфесян; и тогда-то осаждаемые им эфесяне посвятили свой город Артемиде, привязавши вервь от храма ее к городской стене, а расстояния от храма до осаждаемого города было семь стадиев. Это, стало быть, был первый поход Креза; а потом воевал он одних за другими ионян и эолян, всякий раз под разными предлогами: за кем мог найти проступки важные, тем их и вменял, а за кем не мог, тем поставлял в вину и маловажности.

27. Принудив так эллинов, обитавших в Азии, платить ему дань, вознамерился он, построив корабли, обратиться и на островных жителей. Но когда уже все было готово к построению кораблей, он оставил свое предприятие, быв отклонен, одни говорят, Биантом Приенским, пришедшим в Сарды, другие — Питтаком Митиленским.[12] Сей последний будто бы на вопрос Креза, есть ли что нового в Элладе, ответил так: «Государь! островитяне набирают десять тысяч всадников, имея умысел идти на Сарды и на тебя». Крез, полагая слова его правдою, сказал: «О, когда бы боги и впрямь внушили островитянам мысль прийти со всадниками на сынов лидийских!» На сие говоривший с ним ответствовал: «Государь! кажется, что тебе весьма желательно захватить на суше конницу островитян — желание не странное! Но чего иного, по мнению твоему, хотят островитяне, услышав, что ты против них сооружаешь корабли, если не того, чтобы лидян захватить на море и таким образом отмстить тебе за эллинов, обитающих на материке, коих ты держишь в рабстве?» Заключение сей речи Крезу весьма понравилось; почему, убедясь благоразумным сим рассуждением, он оставил намерение строить корабли, а с обитавшими на островах ионянами заключил дружеский союз.

28. В последствии времени Крез покорил почти все народы к западу от реки Галиса, кроме лишь киликиян и ликиян: таковы суть лидяне, фригияне, мисяне, мариандины, халибы, пафлагоняне, фракийцы финские и вифинские, карияне, ионяне, доряне, эоляне и памфиляне.

29. Когда сии были покорены и присоединены Крезом к лидянам, в город его Сарды, процветавший богатством, пришли из Эллады все мудрецы тогдашнего времени, каждый по своему побуждению. В числе их был и Солон афинянин, который, написав афинянам по их требованию законы, странствовал десять лет под предлогом любознательства, дабы не быть принуждену переменить который-либо из законов, им изданных; сами же они не вправе были сделать сие, ибо строгою клятвою обязались десять лет блюсти законы, данные им Солоном. 30. По сей-то причине и для удовлетворения своего любознательства Солон, оставив отечество, отплыл в Египет к Амасису,[13] а потом в Сарды к Крезу, коим помещен был в царские чертоги. И там на третий или четвертый день по его прибытии слуги Креза по цареву повелению водили Солона по сокровищницам и показывали ему все, что ни было в них великолепнейшего и богатейшего.

По прошествии же приличного времени на осмотрение всего и размышление Крез сказал Солону следующее: «Гость афинский! у нас о тебе много говорят, как ради мудрости твоей, так и ради странствования, предпринятого тобою из любомудрия для обозрения многих стран. Посему родилось во мне желание узнать от тебя, видал ли ты кого всех блаженнейшим?» А сделал он сей вопрос, почитая блаженнейшим из людей себя. Солон же, не умея ласкать, а только говорить истину, «о государь! — ответствовал ему, — видел я таковым Телла афинянина». Крез, удивившись сему ответу, с нетерпением спросил: «Почему же почитаешь ты Телла всех блаженнейшим?» Солон ответствовал: «Жил сей Телл в цветущее время Афин, дети у него были прекрасные и добронравные, и от них видел он внуков, кои все остались живы. Насладясь же благотечною жизнью, сколько то от нас зависит, он окончил ее блистательнейшею смертию. Оказав храбрость в битве, происходившей между афинянами и соседними им элевсинцами, и обративши в бегство неприятелей, он со славою умер, и афиняне погребли его на том самом месте, где он пал, всенародно и с великими почестями».

31. Сею повестью о Телловом блаженстве когда сделал Солон Крезу назидание, сей спросил его: кого же видел он в блаженстве вторым по Телле? — уповая, что по крайности второе место дано будет ему. Но Солон ответил так: «Клеобиса и Битона: они, быв родом аргивяне, жили в достатке и притом имели такую крепость тела, что оба получали награды на общенародных играх. И об них рассказывают следующее. Когда в Аргосе происходило празднество Геры, матери их надлежало ехать в храм непременно на паре волов; но волы с поля к тому времени не прибыли. Посему юноши, понуждаемые временем, запряглись сами в ярем и повлекли колесницу, на коей мать их ехала; и провезши так ее чрез сорок пять стадиев, предстали в храм. Обративши сим поступком на себя взоры всего собрания, они улучили превосходную кончину жизни: на них явил бог, что лучше человеку умереть, чем жить. Аргивяне, окружив их, удивлялись силе юношей, аргивянки славили мать их за таковых сынов, мать же, восхищаясь поступком детей своих и похвалами зрителей, стала пред ваянием богини и просила детям своим Клеобису и Битону за столь многое к ней почтение даровать что человеку можно стяжать наилучшего. После сей молитвы, принесши жертву и совершив пиршество, юноши уснули в самом храме и более уже не встали, так скончавши жизнь свою. Аргивяне же, изготовив их изображения, посвятили оные в Дельфы как лики людей добродетельнейших».

32. Вот кому Солон назначил второе место в благополучии. Крез, недовольный тем, вскричал: «Неужели, о странник афинский, мое ты счастие уважаешь столь мало, что даже простым людям предо мною отдаешь предпочтение?»

На сие отвечал ему Солон: «Почто, о Крез, вопрошаешь ты об участи человеческой меня, ведающего, что счастие всегда ревниво и мятежно? В течение долговременного века многое приходится увидеть, чего не желаешь, и многое претерпеть. Предел жизни человеческой полагаю я в семьдесят лет; в сих семидесяти летах сочтем мы двадцать пять тысяч и двести дней, не включая вставных месяцев;[14] если же на каждый второй год положить по лишнему месяцу, дабы годы соответствовали должному времени, то на семьдесят лет вставных месяцев будет тридцать пять, а дней в них тысяча пятьдесят. Всего, стало быть, в семидесяти годах исчисляется двадцать шесть тысяч двести пятьдесят дней, и ни один день не походит на другой своими событиями. Потому-то, Крез, в человеке все превратно. И хоть вижу я, что и богатство твое велико, и царствуешь ты над многими, но того, о чем вопрошаешь меня, я не скажу о тебе, доколе не услышу, что ты благо довершил век свой. И великий богач не блаженнее того, кто живет со дня на день, если не удастся ему во благе окончить жизнь свою. Многие богатейшие из смертных не ведают блаженства, и, напротив, многие, в умеренности живущие, бывают счастливы. И великий богач, не ведающий блаженства, превосходит счастливца только двумя выгодами, тогда как сей последний превосходит первого весьма многими. Первый способней может лишь исполнять свои желания и переносить великие потери; последний же превосходит первого вот какими выгодами. Хотя в способности к потерям и к желаниям уступает он первому, однако от них ограждает его самое счастие; сам же он безущербен, безболезнен, безбеден, благодетен и благообразен; если же сверх того благою будет и кончина его, то он подлинно достоин называться тем блаженным, о коем ты вопрошаешь. Но до сей кончины надобно удерживаться называть его блаженным, а только счастливым. Человеку невозможно обнять все сии блага: подобно как нет такой страны, которая имела бы все потребное, но всякая одно имеет, а в другом нуждается, и которая более имеет, та и лучше других, — так и меж людей никто не имеет один всего, что надобно, а одно имеет, другого не имеет. И кто больше имеет в продолжение всей жизни, а потом благополучной сподобится кончины, тот, по моему мнению, достойно может быть назван блаженным. Но во всякой вещи должно взирать на конечный исход, — ибо бог, уже многих осенив поначалу счастием, вслед за этим сокрушал их вконец».

33. За сие наставление Крез не только не возблагодарил Солону, но и, нимало его не уважив, отослал от себя: он почел его великим невежею за то, что тот советовал, пренебрегши насущным благополучием, взирать на конечный исход всякой вещи.

34. По отбытии же Солона постигло Креза от бога сильное отмщение — едва ли не за то, что почитал он себя всех блаженнейшим. Явилось ему во сне привидение, которое нелживо предсказало пагубную участь одного из его сынов. А сынов у Креза было два: один обижен был природою, ибо был нем, но другой, напротив, во всем превосходил своих сверстников, имя же ему было Атис;[15] и о сем-то Атисе сновидение предсказало Крезу лишиться его от железного острия. Пробудясь и устрашась сновидения, по довольном размышлении избирает Крез для сына жену; и как прежде тот обыкновенно предводительствовал лидянами, то теперь отец перестал посылать его для сей должности, а стрелы и копья и все употребляемое на войне оружие, вынесши из мужских комнат, положил в кладовую, дабы которое-нибудь из сего оружия не упало со стены на сына.

35. Между тем как делались приготовления к свадьбе, приходит из Сард некто гонимый несчастием, нечистый руками, родом фригиец, поколения царского. Вошед в чертоги Креза, он по законам той страны просит очищения, и Крез таковое совершает; а очищение у лидян таково же, как у эллинов. По совершении сего обряда Крез, желая знать, откуда и кто он, вопрошает так: «Кто ты, незнакомец? и из коего места Фригии пришел ты просить у меня убежища? кого из мужчин или женщин убил ты?» Ответствовал гость: «О государь! я сын Гордия и внук Мидаса, имя же мне Адраст;[16] я ненароком убил брата своего, за что отец изгнал меня, и я всего лишился». Крез на сие: «Родители твои нам друзья, и ты к друзьям пришел. Здесь ни в чем не будешь иметь нужды, пребывая у нас; и перенося бедствие сие сколь можно терпеливее, ты с избытком за оное вознаградишься». Таким образом Адраст остался жить при Крезе.

36. В сие самое время на Мисийском Олимпе появился необыкновенной величины вепрь, который с сей горы нападал на мисийские поля и разорял их. Мисяне многократно выходили против него, но ему не могли сделать ничего худого, а только сами от него терпели. Наконец послали они к Крезу поверенных и сказали: «Государь! в нашей стране явился непомерной величины вепрь и опустошает поля наши. Сколько ни старались мы поймать его, не можем в том преуспеть, и вот просим ныне тебя послать к нам сына своего, отборных юношей и собак, чтоб нам избавить от сего зверя страну свою». Такова была просьба их; но Крез, помня слова сновидения, отвечал им: «О сыне моем не напоминайте более: его с вами я не пошлю, ибо он только лишь женился, и ему не до того; но пошлю с вами отборных из лидян со всею псарнею и прикажу им, чтоб всемерно постарались с вами избавить вашу страну от сего чудовища».

37. Таков был ответ царя, и мисяне были тем довольны; но вот приходит сын Креза, и, услышав, чего просили мисяне и как отец не хочет его послать, говорит юноша: «Родитель! прежде я имел лучшую и благороднейшую долю — на войне и на охоте приобретать славу; ныне же и от того и от другого держишь ты меня взаперти, хоть не видел ты во мне ни трусости, ни малодушия. С какими глазами теперь должен я казаться, идучи на сборище или из оного? что станут думать обо мне граждане? Каковым покажусь новобрачной супруге своей? с каким мужем она почтет себя сожительствующею? Итак, или позволь мне идти на охоту, или вразуми меня, что мне полезнее то, что ты делаешь».

38. Крез ему ответствует: «Сын! ни трусости, ни иного чего, мне неприятного, не заметив в тебе, делаю сие. Но во сне явилось мне видение, которое сказало, что жить тебе недолго, а погибнуть от острия железа. По сей-то причине поспешил я и женитьбою твоею и не посылаю на предпринимаемую охоту, охраняя тебя от опасности, сколько могу при жизни своей. Ибо ты один у меня сын, а другого, обиженного речью, считаю так, как бы его и нет у меня».

39. Ответствовал юноша: «Отец! таковой виденный тобою сон извиняет тебя в том, что ты бережешь меня; но позволь сказать мне, что ты не постиг и не понял истинного смысла сновидения. Ты говоришь, что я, по словам его, должен погибнуть от острия железа; но у вепря какие руки? какое острие железа, коего ты опасаешься? Если бы видение сказало, что я погибну от зуба какого зверя или от чего другого подобного, тогда следовало бы тебе делать то, что ты делаешь; но речь была об острие железа, а как теперь биться мне предстоит не с людьми, то отпусти меня!»

40. Ответствовал Крез: «Сын! таковым истолкованием сна моего ты меня победил; и я, побежденный, переменяю мысли мои и позволяю тебе идти на охоту».

41. Сказав сие, Крез посылает за фригийцем Адрастом и, когда он пришел, говорит ему: «Адраст! я очистил тебя, пораженного недобрым бедствием, в коем не укоряю тебя; я принял тебя в дом свой и доставляю тебе все содержание. За сделанное тебе добро ты обязан мне добром; и вот ныне я прошу тебя быть охранителем сына моего, отправляющегося на охоту, если нападут на вас в дороге разбойники. Да и сам ты должен идти туда, где мог бы ты прославиться деяниями: такова и родовая твоя наследственность, такова же и крепость сил твоих».

42. Ответствовал Адраст: «Государь! не хотел бы я идти на таковой подвиг: кто поражен бедствием, подобным моему, тому не прилично мешаться со сверстниками, которые благополучны. Я не желал того и всячески воздерживался в своих требованиях. Ныне же, поелику ты сам желаешь сего и я обязан делать угодное тебе, дабы воздать за твои благодеяния, вот я готов повиноваться твоему повелению. Верь, что сын твой, коего вверяешь мне, возвратится невредимым, сколько то зависеть будет от хранящего».

43. После сего ответа они отправляются в путь, сопровождаемые отборными юношами и собаками. Прибыв на гору Олимп, ищут зверя, а нашед, окружают и начинают метать в него стрелы. Тогда-то иноземец, тот самый, который очищен был от убийства, а имя ему было Адраст, пустив стрелу в вепря, попадает не в него, а в сына Крезова; так сия погибель от острия железа оправдала предсказание сновидения.

Тотчас вестник поспешает в Сарды, а прибыв, извещает Креза и о травле, и об участи сына его. 44. Крез, пораженный смертию сына, тем сильнее чувствует горесть, что убил его тот, кого сам он очистил от убийства. Тяжко сетуя о своем несчастии, призывает он Зевса Очистителя в свидетели всего, что претерпел он от странника; и к тому же богу он взывает как к Странноприимцу, ибо, приняв странника в дом свой, питал он в нем убийцу сына своего; а потом как к Дружелюбцу, ибо, пославши гостя при сыне охранителем, он нашел в нем худшего врага.

45. После сего пришли и лидяне с телом мертвого, и за ними шел убийца. Сей, остановись пред трупом и простерши руки, предал себя Крезу, прося заколоть его на самом трупе и говоря, что не должен жить тот, кто погубил очистившего его от первого убийства. Крез, сие услышав, при всем собственном злополучии своем сжалился над Адрастом и сказал: «О странник! ты уже совершенно удовлетворил моему мщению, осуждал сам себя на смерть. Но не ты виною моего несчастий, ибо ты сие сделал нечаянно. А виновник тому некий бог, давно уже предрекший мне сие событие». По сем Крез погребает сына своего с достойным великолепием; Адраст же, сын Гордия, внук Мидаса, когда над могилою шум людей утих, сей убийца брата своего и убийца [сына] очистителя своего, признавая себя злополучнейшим всех ведомых смертных, сам себя закалает на той могиле. И лишившись сына, Крез два года оплакивал его в великой горести.

46. Но засим падение царства Астиага, сына Киаксарова, разрушенного Киром, сыном Камбисовым, и возрастающие успехи персов положили конец Крезову сетованию, обратив мысли его на другой предмет. Он почувствовал необходимость удержать, сколь можно, возрастающую силу персов, прежде нежели они достигнут величия.

При таковом намерении немедленно вопрошает он прорицалища как эллинские, так и ливийские, послав в разные места: одних в Дельфы, других в Абы Фокейские, третьих в Додону, иных к прорицалищам Амфиараеву и к Трофониеву, а иных в Бранхиды, что в милетской земле. К сим-то прорицалищам Крез послал просить совета в Элладу; в Ливию же послал он к Аммону.[17] Ибо он хотел прежде удостовериться, знают ли что сии прорицалища; и если окажется, что знают истину, то намерен был послать к ним в другой раз с вопросом, предпринимать ли ему войну с персами. 47. И вот, отправивши поверенных для испытания прорицалища, повелел он им, чтобы в сотый день после того дня, как отправятся они из Сард, предстали они к прорицалищам и вопросили бы у них: что в тот день делает лидийский царь Крез, сын Алиаттов? — и что каждое из них провещает, записали бы и ему бы представили.

Что ответствовали ему прочие прорицалища, о сем никто не упоминает; зато в Дельфах, как вошли его посланные в придел святилища, торопясь вопросить о повеленном, то пифия шестимерным напевом прорекла следующее:

48. Лидийцы, записав сие вещание пифии, отправились в Сарды. Когда же и прочие посланные возвратились с письменными ответами прорицалищ, то Крез все их пересмотрел и ни на один не обратил внимания; но услышав принесенный от дельфийцев, он тотчас с молитвою его приял и признал дельфийское прорицалище одно достойным сего имени, поелику оно впрямь узнало, что такое делал Крез. Ибо отправив поверенных к прорицалищам и наблюдая назначенный день, он выдумал нечто такое, чего невозможно было, полагал он, никому узнать и отгадать: изрезав в куски черепаху и барана,[18] сам стал варить их вместе в медном котле, покрыв его медною крышкою.

49. Таково было вещание Крезу в Дельфах; а каков был ответ лидянам от Амфиараева прорицалища по совершении ими в храме его уставных обрядов, того я сказать не могу: ибо о сем прорицалище говорится только, что Крез и оное признал неложным.

50. После сего Крез постарался преклонить к себе дельфийского бога многоценными жертвоприношениями. Он заклал три тысячи животных всякого рода, годных для жертвы; на обширном костре сожег позлащенные и посеребренные ложа, золотые сосуды, пурпуровые одежды и хитоны, думая сим паче приобресть себе покровительство оного бога; а всем лидийцам повелел принести в жертву все, что каждый мог. По окончании жертвоприношения из безмерного множества слившегося золота повелел он выделать полукирпичи, в длину на шесть пяденей, в ширину на три, в толщину на пядень, а числом сто семнадцать. Из них четыре были из чистейшего золота, весом каждый в два таланта с половиною, прочие же — из белого золота, весом каждый в два таланта. Он изваял из чистого золота и льва, весом в десять талантов; лев этот, когда горел дельфийский храм, упал с полукирпичей, на которых стоял, и ныне лежит в сокровищнице коринфян, а весу в нем шесть с половиною талантов, потому что три с половиною расплавилось на пожаре.

51. Изготовив сии изделия, Крез послал их в Дельфы, а с ними и многие другие. Были это две чаши огромной величины, одна золотая, другая серебряная, и золотая поставлена была по правую сторону входа во храм, а серебряная по левую. Но и они после пожара перенесены были в другие места: золотая, весом в восемь талантов с половиною и двенадцать мин, поставлена в сокровищнице клазоменян, а серебряная, вмещающая в себя шестьсот ведер, в углу предхрамия, и в ней дельфийцы растворяют вино в праздник Феофаний. Дельфийцы уверяют, что чаша сия работы Феодора Самосского; и я так думаю, ибо работа оной необыкновенная. Сверх того посланы были Крезом четыре серебряные бочки, кои стоят в сокровищнице коринфян. Еще он пожертвовал две кропильницы, золотую и серебряную; на золотой написано «От лакедемонян», кои уверяют, что это их приношение, но это не так, ибо оно тоже Крезово, надпись же сделал некто из дельфийцев, желая тем угодить лакедемонянам; имя его я знаю, но не назову. От лакедемонян пожертвован отрок, из коего руки течет вода, а отнюдь не какая-нибудь из кропильниц. Купно с сими дарами Крез послал и многие другие вклады, примет не имеющие, между коими находились серебряные кругловидные чаши и золотое женское изваяние в три локтя вышиной, представляющее, говорят дельфийцы, Крезову хлебослужительницу.[19] Наконец, и от жены своей сей государь пожертвовал в Дельфы ожерелье и поясы.

52. Таковые дары послал Крез в Дельфы. Амфиараю же, прослышав как о добродетели, так и о бедствии его,[20] принес он в дар щит весь золотой и копье все из сплошного золота, у коего золотое было как ратовище, так и остроконечие. Оба вклада сии еще в мое время хранились в Фивах, во храме Аполлона Немения.

53. На лидян, кои должны были отправиться с сими дарами, Крез возложил вопросить прорицалища: идти ли ему на персов и присоединить ли к себе союзное войско? Когда посланные прибыли, куда было указано, то, сложив и посвятив приношения, вопросили прорицалища следующими словами: «Крез, царь лидян и других народов, полагая, что нет между людьми истинных прорицалищ, кроме ваших, приносит вам дары, достойные вашей проницательности, и ныне вопрошает вас: идти ли ему на персов и присоединить ли к себе соратников?» Таковы были вопросы посланных. Ответы же обоих прорицалищ были между собою согласны: и предсказывали они, что если Крез пойдет на персов, то разрушит великую державу, а в соратники советовали присоединить могущественнейших из эллинов.

54. Узнавши Крез принесенные вещания, весьма обрадовался, совершенно надеясь разрушить Кирово царство. Он опять послал к прорицалищу пифийскому и, уведомясь о числе дельфийцев, подарил им по два статера золота на человека. За сие дельфийцы Крезу и лидянам предоставили первенство в совещании с прорицалищем, бесповинность и седалище на играх и позволили всякому желающему из них сделаться дельфийцем на вечные времена.

55. Одарив дельфийцев, Крез в третий раз вопрошал прорицалище, ибо совершенно ему вверился, испытав правдивость оного. Он велел вопросить: долголетно ли будет его державствование? На что пифия ответствовала ему:

56. И сему-то последнему ответу более всех прежних обрадовался Крез, полагая, что никогда мул не будет вместо человека царствовать над мидянами, и потому ни он, ни потомки его никогда не лишатся престола.

По совершении сего Крез постарался узнать, какие из эллинов всех могущественнее, чтобы с ними заключить дружбу; и по разыскании нашел, что всех превосходили лакедемоняне и афиняне, одни в племени дорийском, другие в ионийском. Племена сии разделены были исстари: одни составляли пеласгический народ,[22] другие эллинский, и один никогда не оставлял земли своей, а другой скитался многократно и долго. Ибо в царствование Девкалиона обитал он во Фтиотиде; при Доре, сыне Эллиновом, — в стране, называемой Гистиеотидою, что у подошвы Оссы и Олимпа; изгнанный из Гистиеотиды кадмеянами, поселился он в Пииде под именем македнов; оттуда перешел в Дриопиду, а из Дриопиды, наконец, в Пелопоннес, где и наименован был народом дорийским. 57. О пеласгах, каким языком они говорили, доподлинно сказать не могу; но если можно судить о сем по нынешним остаткам пеласгов — по тем пеласгам, кои живут над тирренянами в городе Крестоне, а некогда соседили с нынешними дорийцами и обитали в ныне именуемой Фессалиотиде, и по тем другим пеласгам, кои вдоль Геллеспонта построили Плакию и Скилаку, сделавшись соседями афинянам, и по прочим пеласгийским поселениям, ныне имя свое переменившим, — если, говорю, судить по всему этому, то пеласги употребляли язык варварский. И если впрямь таково было все племя пеласгов, то надобно думать, что аттический народ купно с обращением своим из пеласгов в эллинов отстал и от прежнего языка своего, — ибо ни язык крестонцев не сходствует с языком их нынешних соседов, ни язык плакиян, а между собою они сходствуют, показывая, что и переселившись в эти страны, те и другие сохранили приметы языка своего.

58. Эллинский же народ со времени своего бытия всегда употребляет один и тот же язык, как мне кажется. Отделясь от пеласгов, вначале он был бессилен; но начав с малого, вырос в большой присоединением к нему пеласгических племен и немалого числа иных варваров. От сего-то, по мнению моему, пеласгийский народ и не сделался значителен, пока не перестал быть варварским.

59. Из сих двух народов, как уведомился Крез, был народ аттический порабощен и разъят Писистратом, сыном Гиппократа, в сие время господствовавшим в Афинах. Упомянутому Гиппократу, афинскому обывателю, когда присутствовал он на Олимпийских играх, явилось чудо великое: во время приношения жертвы поставленные им котлы, наполненные мясами и водою, закипели без огня и перекипели через край. Случившийся там Хилон лакедемонянин, увидев сие чудо, посоветовал Гиппократу, во-первых, не брать в дом жены, чтобы родить детей, а во-вторых, если он женат уже, то жену отослать, и если уже имеет сына, то от него отречься. Но Гиппократ совета Хилонова не послушался, и родился у него потом Писистрат.

Во время распри приморских и равнинных афинян, из коих первыми предводительствовал Мегакл, сын Алкмеона, а последними Ликург, сын Аристолаида, названный Писистрат, вознамерясь похитить власть, возбудил третий раздор. Собрав своих приверженцев под видом охранения нагорных афинян,[23] выдумал он следующую хитрость. Поранив себя и мулов, он погнал повозку свою на торжище, как бы бежав от неприятелей, которые будто бы хотели убить его на пути в деревню, и просил у народа себе стражи, снискавши у него уже прежде уважение предводительством на войне с Мегарами, взятием Нисеи и другими немалыми подвигами. Афинский народ, таким образом обманутый, избрал ему из граждан телохранителей. Телохранители сии сделались при Писистрате не копьеносцами, но булавоносцами, ибо следовали за ним с деревянными булавами. Они-то, восстав купно с Писистратом, и овладели крепостию афинскою, и чрез сие Писистрат получил власть над афинянами. Впрочем, он не потревожил ни чинов, тогда бывших, ни законов не переменил, но по установленным порядкам управлял городом справедливо и благоразумно.

60. Спустя же несколько времени приверженцы Мегакла, согласись с привержепцами Ликурговыми, прогнали его. Таким-то образом Писистрат в первый раз и овладел Афинами и лишился власти, не довольно еще укоренившейся. Однако ж изгнавшие его немедленно снова между собою поссорились, и Мегакл, утомясь мятежами, предложил чрез глашатая Писистрату, не хочет ли он, для восстановления своей власти, жениться на его дочери. И как Писистрат принял сии условия и согласился, то измыслили они для его возвращения глупейшую, по моему мнению, хитрость. Но хотя с давних времен эллинский народ отличался от варварского проницательностию и паче всех гнушался глупым легковерием, при всем том они преуспели в своей хитрости даже среди афинян, почитавшихся первыми из эллинов в мудрости. В местечке Пеании была женщина по имени Фия, ростом в четыре локтя без трех пальцев и взрачная лицом; и ее-то Мегакл и Писистрат, облекши во все доспехи, посадив на колесницу и научив принять вид, в коем могла бы она явиться людям благолепнейше, повезли в город, послав вперед глашатаев и наказавши им, как войдут в город, кричать так: «Афиняне! примите благодушно Писистрата, коего сама Афина, почтив паче прочих человеков, возвращает в свою твердыню». Глашатаи возвестили сие по всему городу, и оттоле тотчас разнесся слух по всем местам, что Афина возвращает Писистрата; и городские жители, почитая сию женщину за самую богиню, простерлись перед смертною и приняли к себе Писистрата.

61. Восприяв таким образом власть, Писистрат по условию, соглашенному с Мегаклом, женится на его дочери. Но как у него были уже сыновья юношеских лет, а род Алкмеонидов[24] почитался проклятым, то он, не желая от нового брака иметь детей, совокуплялся с женою неположенным образом. Жена сперва сие скрывала; потом, спрошена ли будучи или сама собою, сказала о том своей матери, а сия мужу. Мегакл, почитая сей поступок Писистрата за тяжкое бесчестие себе, во гневе примирился с прежними своими приверженцами; и тогда Писистрат, узнав об умысле против него, вовсе покинул Аттику. Удалясь в Эретрию, там он совещался со своими сыновьями; и превозмогло мнение Гиппия, состоявшее в том, чтоб опять возобладать властию. Были сделаны поборы с тех городов, кои прежде были чем-либо им обязаны, и от многих получены большие деньги; особливо превзошли всех щедростию фивяне. После сего, чтобы коротко сказать, с продолжением времени все устроилось к их возврату в Афины, — ибо и аргивские наемники пришли из Пелопоннеса, и наксиец по имени Лигдамид, добровольно к ним присоединясь, подал великое ободрение, пришед с деньгами и войском.

62. И так отправившись из Эретрии, на одиннадцатом году своего отсутствия возвратились они в отечество и прежде всего в Аттике заняли Марафон. Когда они в сем месте расположились станом, немедленно стеклися к ним их единомышленники, одни из города, другие из местечек, коим государская власть нравилась более свободы, и таким образом войско Писистратово умножилось. Афиняне же, остававшиеся в городе, доколе Писистрат собирал деньги и потом держался в Марафоне, нимало сим не занимались; но как скоро узнали, что он из Марафона идет к городу, тогда решились отразить его. Они двигнулись на него со всеми своими войсками; равным образом и Писистрат с бывшими при нем поднялись от Марафона и пошли к городу. Оба войска сошлись у храма Афины Палленской и расположились станом одно супротив другого. Тут является пред Писистрата посланный от богов акарнанский предвещатель Амфилит и шестимерным напевом изрекает:

63. Так вещает боговдохновенный прорицатель, и Писистрат понял прорицание: объявив, что предреченное он приемлет, он немедленно повел войско против неприятеля. Афиняне же, вышедшие из города, в то время только лишь отобедали, и одни из них после обеда играли в кости, другие спали. А Писистрат с воинами на них нападает и обращает их в бегство; видя же сие бегство, измышляет разумнейшее средство, чтоб афинское войско не составилось вновь, но пребыло бы рассеянным. Он послал вперед сыновей своих верхами, и они, догоняя бегущих, по наказу Писистрата объявляли им, чтоб ничего не опасались и каждый бы возвращался восвояси.

64. Афиняне поверили сим обещаниям, и Писистрат в третий раз завладел Афинами, укоренив свою власть как помощию многих наемных войск, так и силою денег, кои он частию собирал в Аттике, частию на реке Стримоне. При том он взял заложниками детей тех афинян, кои упорствовали его нападению и не вдруг предались бегству, и отослал их на остров Наксос. Ибо Писистрат и сей остров завоевал и вверил правлению Лигдамида. Сверх того, по слову прорицалища, он предпринял очищение острова Делоса,[25] и вот каковым образом: из всех мест острова, с коих можно было видеть храм, повелел он выкапывать трупы и уносить в другие места. Сказанным образом утвердил Писистрат свою державу в Афинах; афиняне же иные пали в сражении, другие убежали из отечества своего с Алкмеонидом.

65. Вот в каковом положении были дела афинян, когда Крез собирал о них известия.

Лакедемоняне же тогда, во избежании великих бедствий, взяли одоление на войне против тегеян: ибо в царствование Леона и Агасикла были они счастливы на всех войнах и побеждаемы одними только тегеянами.

В прежние времена лакедемоняне имели у себя законы худшие всех эллинских и с другими народами не знались; однако же законы их привелись в лучшее состояние, и вот каким образом. Когда Ликург, знаменитый гражданин спартанский, отправился к дельфийскому прорицалищу, то едва он вошел в придел пифии, как она тотчас прорекла:

Некоторые сверх того утверждают, что от пифии получил он и уложение, коим ныне спартанцы управляются; но сами лакедемоняне говорят, что Ликург, быв опекуном своего брата Леобота, царя спартанского, привез сии законы из Крита. Ибо сделавшись опекуном, он тотчас переменил все порядки и охранял их от нарушений. После сего он установил военные разряды — дружины, сплоченные клятвою, дружины, сплоченные застольем, и общие трапезы; и наконец, учредил блюстителей-эфоров и советных старейшин.[26]

66. Такими-то переменами достигли лакедемоняне благозакония. А по смерти Ликурга они соорудили ему храм и оказывали великие почести. Добрая почва земли и умножившееся число возделывателей в короткое время привели народ в цветущее состояние. И тогда, не довольствуясь покоем и почитая себя превосходнейшими аркадян, народ сей попытал завладеть всею Аркадиею и о сем вопросил дельфийское прорицалище. Но пифия ответствовала:

Получив сей ответ, лакедемоняне отложили напасть на прочих аркадян, а обратили свое оружие на тегеян: положась на обманчивый ответ прорицалища, они даже взяли с собою оковы, как бы для отведения тегеян в рабство. Но сражение было несчастным, и кои на нем были взяты в плен живыми, те заключены были в оковы, ими же принесенные, и принуждены, меря вервию тегейскую землю, оную обрабатывать. Те оковы их еще в мое время сохранялись в Тегее, повешенные на стене в храме Афины Алеи.

67. В сию-то прежнюю войну лакедемоняне всякий раз сражались с тегеянами несчастливо; но во время Креза, когда в Лакедемоне царствовали Анаксандрид и Аристон, спартанцы на сей войне одерживали уже преимущество. А случилось это следующим образом. Поелику они всегда были побеждаемы тегеянами, то послали в Дельфы спросить прорицалище: кого из богов должно им умилостивить, чтобы победить тегеян на войне? Пифия отвечала, что долженствуют они принесть в Спарту кости Ореста, сына Агамемнонова. Но как гроба Орестова отыскать они не могли, то опять послали спросить прорицалище, где лежит Орест. На сей вопрос пифия ответствовала так:

Лакедемоняне, услышав и сей ответ, сколько ни искали, ничего найти не могли, доколе не отыскал им оного места некто Лихас, один из так именуемых спартанских доброподвижников.[27] Доброподвижниками же назывались старейшие граждане, выходящие из всаднического чина по пятеро в год, и в тот год они должны не быть праздными, но служить в рассылках у спартанской общины.

68. Из сих-то людей и был Лихас, который, руководимый случаем и рассудком, нашел в Тегее то, чего искали. Поелику в то время с тегеянами было перемирие, то он, пришедши в кузницу, смотрел, как там ковали железо, и удивлялся. Кузнец, приметив его удивление и перестав работать, сказал: «Верно, спартанец, ты гораздо больше удивлялся бы,[28] если бы увидел то, что я видел, когда ныне столько дивишься простому кованию. Ибо я, копаючи на сем дворе колодец, попал на гроб, длиною в семь локтей. Не веря, чтоб люди были когда-нибудь больше нынешних, открыл я его и увидел мертвеца, длиною в меру гроба. Я смерил его и зарыл снова». Ремесленник рассказал, что видел, а Лихас, рассудив о сказанном, заключил, что это должен быть Орест, как и в прорицании сказано. Истолковывал он так: два раздувальные меха кузнеца суть два ветра; наковальня и молоток — удар против удара; а выковываемое железо — бедство на бедстве, ибо железо (рассуждал он) изобретено на беду человека. С таковым истолкованием он отправился в Спарту и рассказал спартанцам все дело; но они почли сие выдумкою и, вменив ему то в преступление, выгнали его из города. Лихас отправился в Тегею и, рассказав кузнецу свое приключение, стал уговаривать его отдать внаем свой двор. Тот не соглашался, но Лихас убедил его; а поселясь там, немедленно отрыл гроб и, собрав кости, понес в Спарту. И с того-то времени во всякой военной схватке лакедемоняне одолевали тегеян и уже подчинили себе немалую часть Пелопоннеса.

69. Все сие узнавши, Крез послал в Спарту послов с дарами просить союза, дав им должные приказания. Они, пришед, сказали: «Нас послал Крез, царь лидийский и других народов, и повелел сказать вам: «Лакедемоняне! поелику прорицалище советовало мне вступить в союз с эллинами, я же узнал, что между эллинами вы — первейшие, то по воле прорицалища приглашаю вас, желая быть вам другом и союзником без коварства и обмана». Таковое предложение сделал Крез через послов своих. Лакедемоняне, и сами слышав об ответе, данном Крезу прорицалищем, обрадовались прибытию лидян и клятвенно заключили договор гостеприимства и союза. В самом деле, Крезом и прежде оказываемы были им некоторые благодеяния: когда лакедемоняне послали однажды купить золота, желая употребить оное на изваяние Аполлона, которое ныне стоит на горе Форнаке в Лаконии, то Крез подарил им сие золото, не взявши платы.

70. По таковым побуждениям лакедемоняне приняли предлагаемый союз, — особенно же потому, что Крез предпочел их дружбу пред всеми эллинами. И не только готовы (шли послать ему помощь, но, желая воздать ему дарением, сделали медную чашу, вмещавшую триста ведер, со множеством украшений по краям. Однако ж сия чаша не дошла до Сард, чему рассказывают две причины. Лакедемоняне говорят, что когда везли ее в Сарды, то близ самого острова Самоса жители его, проведав о сем, выплыли на больших кораблях и ее перехватили. Сами же самийцы говорят, что лакедемоняне, везшие чашу, замешкав на пути и узнав, что Сарды взяты и Крез в плену, продали ее в Самос, и частные люди, оную купившие, пожертвовали ее в храм Геры. Может быть, и впрямь послы ту чашу продали, а, возвратясь в Спарту, сказали, будто она отнята самийцами. Такова была участь сей чаши.

71. Между тем Крез, обманувшись прорицанием, пошел войною на Каппадокию, надеясь ниспровергнуть Кира и могущество персов. Когда же приготовлялся он в поход против персов, то некто из лидян, и прежде почитавшийся мудрым, а здесь еще более мнением своим прославившийся меж лидян (имя же ему Санданис), присоветовал Крезу следующее: «Государь! ты приготовляешься воевать с такими людьми, кои обувь носят кожаную и всю одежду кожаную; живучи в стране суровой, они едят не столько, сколько хотят, но сколько имеют; вина не употребляют, но пьют воду; и нет у них ни смокв, ни иного чего хорошего. Посему, если ты победишь их, что отнимешь у них, когда ничего у них нет? Если же сам будешь побежден, то скольких благ лишишься! Ведь вкусивши наших благ, они прилепятся к ним и не попустят прогнать себя. Я благодарю богов, что они не внушают персам ополчиться на лидян!» Крез, однако, не послушался сего совета, хотя у персов и впрямь до покорения лидян ничего не было ни сладкого, ни хорошего.

72. Каппадокийцев эллины называли сирянами. Сиряне сии прежде покорялись мидянам, а после персидского одоления — Киру. А границею между мидийскою властью и лидийскою была река Галис, текущая из Арменских гор по Киликии. С правой стороны по ее течению обитают матианы, а с левой фригияне; миновав же сих, далее к северу отделяет она каппадокийских сирян от левобережных пафлагонян. Таким-то образом река Галис отрезает почти всю нижнюю часть Азии, от Кипрского моря и до самого Понта Евксинского, служа для всей страны сей как бы горловиною; а длиною она в пять дней пути для доброго пешехода.

73. На Каппадокию Крез обратил оружие, потому что желал сию страну присоединить к своей державе; наипаче же потому, что в твердом уповании на изречение прорицалища хотел отмстить на Кире за Астиага. Сей Астиаг, сын Киаксаров, царь мидийский, коего Кир, сын Камбисов, победив, держал в плену, приходился Крезу сродником и сделался таковым вот как.

Во время царствования в Мидии Киаксара, сына Фраортова, внука Деиокова, некоторая часть кочевых скифов отложилась и удалилась в землю мидийскую. Киаксар сперва принял их, как прибегнувших с просьбою, столь благосклонно, что из великого к ним уважения отдал им разных детей научиться их языку и метанию стрел. Но по прошествии времени случилось, что сии скифы, кои всегда ходили на охоту и всегда что-нибудь приносили, однажды ничего не поймали. Киаксар, увидев их с пустыми руками, оказал себя вспыльчивым и обошелся с ними весьма жестоко. Они, негодуя на таковой несправедливый с ними поступок, уговорились одного из обучавшихся у них отроков изрезать в куски и, приготовив его, как обыкновенно приготовляли они дичь, представить Киаксару охотничьей своею добычею, а самим немедленно уйти к Алиатту, сыну Садиаттову, в город Сарды. Так сие и сделалось.

Киаксар и бывшие у него гости приготовленное мясо съели; а скифы, соделавшие сие, прибегнули под защиту Алиатта.

74. После сего, поелику Алиатт на требование Киаксара не выдал ему скифов, возгорелась между лидянами и мидянами война и велась пять лет, в каковые годы многократно мидяне лидян, но многократно и лидяне мидян побеждали. А одно сражение произошло между ними в ночь, — ибо когда, повоевавши вровень, вступили они в битву на шестом году, то случилось, что в самое время сражения внезапно день обратился в ночь. А ионянам сию перемену дня в ночь предсказал заранее Фалес Милетский, назначив сроком тот самый год, в коем оная и случилась. Лидяне же и мидяне, увидев, что день стал ночью, сражение прекратили и обоюдно стали заботиться о заключении мира. Примирителями при сем были Сиеннесий киликийский и Лабинет вавилонский,[29] коих посредством ускорен был как клятвенный мир, так и брачный союз. Положено было, чтоб Алиатт дочь свою Ариану выдал за Киаксарова сына Астиага, ибо без силы родства редко держится сила договоров. Договорные же клятвы у сих народов совершаются так же, как у эллинов, но сверх того они делают на коже руки насечку и друг у друга слизывают выступившую кровь.

75. Сего-то Астиага, деда своего по матери, Кир, низринув с престола, держал в плену по причине, которую изложу далее. Крез, желая Киру отомстить, послал вопросить прорицалище, идти ли ему против персов, а по получении сомнительного ответа принял оный в свою пользу и пошел войною на персидские уделы. Пришедши к реке Галису, переправил он войско свое, по моему мнению, чрез бывшие там мосты; а по мнению многих эллинов, переправил оное Фалес Милетский. Поелику Крез, говорят они, недоумевал, каким бы образом переправить через реку войско (ибо в то время мостов еще не было), то Фалес Милетский, находившийся в стане, сделал так, что река, протекавшая по левую сторону стана, потекла и по правую. А сделал он так: начав выше стана по реке, велел прокопать глубокий ров в виде полумесяца, дабы река, совратясь в сей ров из прежнего русла, обогнула стан позади его и паки возвратилась бы в обычное свое ложе. По таковом разделении реки чрез нее можно стало переходить с обеих сторон. Некоторые даже говорят, будто прежнее русло совсем высохло; но я тому не верю, ибо каким образом войско перешло реку, когда оно возвращалось назад?

76. Как бы то ни было, Крез, переправясь через реку с войском, прибыл в часть Каппадокии, называемую Птериею; сия Птерия есть сильнейшее в ней место и лежит почти супротив города Синопы при Понте Евксинском. Тут ставши станом, опустошил он сирийские угодья, взял город птериян и отвел их в неволю, повоевал также все окрестности оного, а сириян, без всякой вины, разорил до основания. Тогда Кир, собравши войско и взяв с собою всех попутных обитателей, пошел навстречу Крезу; а прежде, нежели вывесть войско, послал к ионянам уговаривать их к отпадению от Креза, но ионяне на то не согласились. Вышедши противу Креза, Кир стал станом, и на полях птерийских оба войска с силою схватились между собою. Сражение было жестокое, и много воинов пало с обеих сторон; наконец, войска с наступлением ночи разошлися, и никоторое из них не одержало победы. Так сражались персы с лидянами.

77. Крез, укоряя себя ошибкою, что пришел с малым войском, — ибо у него оно впрямь гораздо было менее, — и видя на другой день, что Кир не располагается напасть на него, возвратился в Сарды. Он принял намерение призвать на помощь египтян, кои обязаны были к тому по клятвенному договору, заключенному им с царем Амасисом еще прежде, чем с лакедемонянами; и послать к вавилонянам, с коими также был в союзе, а царем у них в сие время был Лабинет; и пригласить лакедемонян явиться к назначенному времени; а соединивши все сии войска и собрав зимою свои собственные, с наступлением весны выступить в поход на персов. Помышляя о сем предприятии, лишь только возвратился он в Сарды, то и послал гонцов по союзникам, чтоб они собрались в Сарды о пятом месяце. Войско же, находившееся при нем на жалованье и бывшее в сражении с персами, он все распустил и рассеял, никак не полагая, чтобы Кир, неуспешно сражавшись перед тем, вздумал бы приблизиться к его столице.

78. Между тем как Крез занимался сими приготовлениями, все предместие города вдруг наполнилось змеями, коих лошади, оставив обыкновенный свой корм, с жадностью пожирали. Крез, почел сие чудом, каковым оно и было. Тотчас он послал поверенных к прорицателям телмесским; но те поверенные, отправясь и узнав в Телмессе,[30] что значит сие чудо, не успели донести о том Крезу, ибо прежде возвращения их в Сарды был он взят в плен. А сказали телмессяне вот что: в Крезовы владения войдет чуждое войско и, вошед, поработит жителей; ибо (говорили они) змей есть сын земли, а лошадь неприятель и пришелец. Сей ответ телмессяне дали Крезу, когда он уже был в плену, но они еще ничего не знали ни о Сардах, ни о самом Крезе.

79. Между тем Кир, узнав, что Крез немедленно после сражения, бывшего при Птерии, ушедши с войсками своими, намерен оные распустить, рассудил, что весьма кстати будет сколь можно скорее подвигнуться на Сарды прежде, нежели опять собрана будет сила лидийская. Так решив, так он и сделал со всею поспешностию и, пришед с войсками в Лидию, сам стал Крезу вестником своего прибытия. Крез, приведенный в крайнее замешательство сим неожиданным происшествием, вывел, однако, лидян на сражение. В сие время во всей Азии не было народа ни сильнее лидян, ни мужественнее: бились они на конях, копья носили предлинные и наипаче искусны были в верховой езде.

80. Сражение дано было на пространном и ровном поле, находящемся пред городом Сардами, где протекают разные реки, в числе коих и Гилл, изливающийся в самую большую реку, именем Герм, которая истекает из священной горы Диндименской матери,[31] а впадает в море близ города Фокеи. Кир, увидевши лидян, выстроенных к битве, и боясь неприятельской конницы, по совету мидянина Гарпага предпринял вот что. Собрав из всего войска своего верблюдов, кои навьючены были съестными и прочими припасами, и сняв с них ношу, он велел на них сесть людям в одежде всадников; снарядив их, он велел им идти впереди всего войска на Крезову конницу, за верблюдами следовать пехоте, а за пехотою расположил свою всю конницу. Приведя всех в порядок, он отдал приказ убивать без пощады всех лидян, какие встретятся, и не убивать только Креза, хотя бы он, схваченный, и стал защищаться. А верблюдов выставил Кир против конницы затем, что лошади так боятся их, что не могут терпеть ни их самих, ни вони их: хитрость сию употребил он для того, чтоб Крезова конница, коею наипаче думал лидийский царь блистать, сделалась бесполезною. И в самом деле, как скоро сражающиеся сошлись, то лошади, услышав вонь от верблюдов и увидевши их, обратились назад, и надежда Крезова исчезла. Однако ж лидяне оттого не оробели: уразумев случившееся, они соскочили с коней и схватились с персами пешие. Лишь когда уже много побито было с обеих сторон, лидяне обращены были в бегство, и персы, загнав их в городские стены, начали осаждать их.

81. Когда осада началась, Крез, полагая, что она будет долгою, послал из градских стен новых гонцов к союзникам. Через прежних назначено было, как выше сказано, собраться в Сарды на пятый месяц; а сии посланы были просить о помощи самой скорейшей ради Креза, уже осажденного.

82. Между прочими союзниками Крез послал и к лакедемонянам. Но в сие время случилась у них самих вражда с аргивянами за место, называемое Фиреею. Лакедемоняне завладели сим местом, хотя оно составляло часть Арголиды, — ибо арголические владения[32] простирались к западу до самой Малеи, обнимая как берег, так и острова, Киферу и прочие. Аргивяне, прибегнув на помощь отнятому у них месту, вступили с лакедемонянами в переговоры и условились, чтобы с обеих сторон вышло на битву по триста человек, и кто кого одолеет, тому и владеть названным местом; прочее же войско обеих сторон отступило бы восвояси и не оставалось бы при сражающихся, — сие для того, чтобы которая-нибудь сторона, видя своих воинов ослабевающими, не явилась им на помощь. Согласясь об этом, они расходятся, оставленные же избранные вступают в битву; и как они дрались с равным мужеством, то из шестисот воинов осталось в живых только три: из аргивян Алкинор и Хромий, из лакедемонян же Офриад. Когда наступила к ним ночь, то оба аргивянина, как победители, поспешили в Аргос, лакедемонянин же Офриад, обобрав аргивские трупы и отнесши их оружие в свой стан, остался при своем месте на поле сражения. На другой день явились, любопытствуя, обе стороны и тотчас обе стали утверждать, что они победили: аргивяне говорили, что их осталось больше, а лакедемоняне, что их воин один остался на поле боя и обобрал неприятельские трупы, между тем как противники его бежали. От споров прибегнули к оружию, и многие пали с обеих сторон, но победили лакедемоняне. С этого-то времени аргивяне, прежде имевшие обычай отращивать свои волосы, остригли головы и учредили закон и присягу мужчинам не отращивать волос, а женщинам не носить золота прежде, нежели возвратят себе Фирею; лакедемоняне же, напротив, прежде стригши волосы, учредили закон их отращивать. А об Офриаде говорят, из трехсот оставшемся единственным, что, стыдясь возвратиться в Спарту по истреблении всех его товарищей, он сам себя убил в Фирее.

83. При таком-то положении дел спартанских прибыл к ним из Сард гонец просить помощи осаждаемому Крезу; и расспросивши гонца, они поспешили все же оказать сию помощь. Уже они с кораблями своими были готовы к походу, как пришло другое известие, что лидийская столица взята и Крез в плену. По сему великому несчастию они отложили посылать вспоможение.

84. Сарды же взяты были следующим образом.[33] В четырнадцатый день Крезовой осады Кир разослал по стану своему всадников с объявлением, что первый, кто взойдет на стену, будет им награжден. Тотчас воинство предприняло приступ; но как был он неуспешен и остальные ратники отступилися, то некий мард по имени Ириад покусился взойти на крепость с той стороны, где не было выставлено стражи, ибо лидяне не опасались в сем месте приступа на крепость, в коем оная утесиста и необорима; посему только здесь Мелет, древний царь Сардийский, не проносил льва, рожденного ему одною из его наложниц, когда телмесские гадатели предсказали ему, что если вкруг стены обнесет он льва, то Сарды никогда не будут взяты, — Мелет исполнил сие обнесение по прочим местам крепости, где она удобоприступна, а ту часть ее, которая находится супротив Тмола, как утесистую и необоримую оставил без внимания. Названный же Ириад, увидев накануне, как некий лидийский воин чрез сие самое место сошел вниз за скатившимся шлемом и вновь поднялся назад, пораздумал и отважился: он вскарабкался на стену сам, вслед за ним другие персы, когда же на стену взошли многие, то Сарды оказались взяты и весь город разграблен.

85. С самим же Крезом приключилось вот что. Был у него сын, о коем упоминал я ранее, всем хороший, однако немой. Крез для него в пору своего благосостояния делал все и посылал даже спросить о нем дельфийское прорицалище; и пифия ему ответствовала так:

И вот по взятии крепости некий персиянин, не зная Креза, пошел на него, чтобы убить; а Крез, его увидя, по избытку несчастия своего остался равнодушен, ибо смерть вменял ни во что. Однако сын его немой, увидев перса, наносившего удар на отца его, от страха и горести расторг узы голоса и вскрикнул: «Человек! не убивай Креза!» Так заговорил он в первый раз и после во всю жизнь уже говорил свободно.

86. Так завладели персы Сардами и взяли в плен Креза, царствовал же он четырнадцать лет и в осаде был четырнадцать дней; так, согласно с вещанием прорицалища, разрушил он великую свою державу. Персы, взявшие Креза в плен, привели его к Киру. Сей последний повелел[34] сложить обширный костер и возвести на оный Креза, закованного в цепях, а вокруг него дважды семь лидийских юношей, имея намерение или принести сии первины в жертву кому-нибудь из богов, или совершить какой обет, или же, ведая благочестие Крезово, желал знать, избавит ли его кто из богов от сожжения живым. Так поступил Кир; Крез же, стоя на костре и борясь с толиким злополучием, вспомнил изречение Солона, как бы неким богом ему внушенное, что никто не блажен, покамест жив; и представляя оное в уме своем, после долгого молчания, восстенавши, произнес он трижды имя: «Солон!» Кир, услышав сие, велел переводчикам спросить Креза, кого он призывает. Те, приблизившись, спросили; Крез сперва на те вопросы безмолвствовал, но потом, будучи принуждаем, сказал: «Я бы дал большие деньги, чтобы тот, кого я призываю, побеседовал со всеми властителями!» Как ответ сей был неясен, то переводчики просили объяснить оный. Наконец, после многих настояний и понуждений Крез рассказал им, как некогда пришел к нему Солон афинянин и, увидя все его блаженство, не поставил оное ни во что, а сказал такое слово, которое теперь всецело на нем сбывается и которое касается не только его, но и всего человеческого рода, особливо же тех, кои почитают себя блаженными. Между тем как Крез говорил сие, костер был уже зажжен, и концы оного горели; но Кир, услышав от переводчиков сказанное Крезом, раскаялся и укорил себя, что, будучи сам человеком, другого человека, не ниже его счастием, решился живого предать огню; и тогда, убоявшися возмездия и заключив, что между людьми нет ничего постоянного, он велел немедля потушить огонь и свести с костра Креза и бывших с ним. Но попытавшиеся сие сделать не могли одолеть пламени. 87. Тогда-то Крез (так рассказывают лидяне), узнав о Кировом раскаянии и увидев, что все стараются потушить огонь, но никак не могут, громогласно воззвал к Аполлону: если когда дары, им принесенные, были ему приятны, да предстанет и избавит его от настоящего бедствия! На сие, слезами сопровождаемое, призывание внезапно среди ясного и безветренного неба собираются тучи, разражается гроза, льет сильный дождь, и горящий костер потухает.

Таким-то образом Кир, узнавши, что Крез и благочестив и любим богами, спросил его, сходившего с костра: «Крез! кто из смертных внушил тебе напасть на мои владения и быть лучше врагом моим, нежели другом?» Крез ему ответствовал: «Государь! сделал я сие к твоему благополучию, а к моему злополучию, и виною тому был эллинский бог, побудивший меня начать войну. Ибо кто столь безумен, чтобы войну предпочесть миру, если в мире сыновья погребают отцов, а в войне отцы сыновей? Но так, верно, угодно было богам». 88. Так сказал Крез. И тогда Кир, сняв с него оковы, посадил подле себя, оказывая ему великое уважение; и смотря на Креза, дивился сам и дивились все при нем бывшие.

Крез же, предаваясь размышлению, был покоен; но потом оборотясь и увидев, как опустошают персы лидийскую столицу, сказал: «Государь! говорить ли тебе то, что я думаю, или молчать по нынешнему времени?» Кир ободрил его говорить смело, что он хочет, и Крез спросил его: «Что такое делает сия многолюдная толпа с толиким рвением?» Кир ответствовал: «Разоряет город твой и расхищает богатства твои». Крез на сие: «Ни города моего, ни богатств моих не разоряют они, ибо у меня ничего уже этого нет; это твое добро грабят они и уносят!» 89. Сии Крезовы слова сделали на Кира сильное впечатление, и он, удаливши прочих, спросил Креза, что же усматривает он в происходящем. Крез ответствовал: «Поелику боги предали меня тебе рабом, то я почитаю долгом объявить тебе все, что усматриваю лучше других. Персы по природе своей дерзки и притом бедны. Посему, если ты попустишь им награбить и присвоить много денег, то вернее всего произойдет из этого вот что: кто из них больше присвоит, тот скорее против тебя и восстанет. Так сделай же, что я тебе присоветую, если то придется тебе по нраву. Приставь ко всем городским воротам стражей из своих копьеносцев; пусть они отбирают добро от уносящих и сказывают им, что прежде нужно десятину оного посвятить Зевсу. Таким образом ни ты не подвергнешься их ненависти, насильно отнимая у них добро, ни они не станут противиться, видя, что поступки твои законны».

90. Кир совету сему чрезвычайно обрадовался: столь основательным оный ему показался. Посему, поблагодарив Креза и приказав копьеносцам исполнить оный, сказал он Крезу: «Крез! дела и слова твои не престают быть достойными царского сана: проси же от меня, чего хочешь, — все получишь немедленно». Крез ответствовал: «Государь! величайшую милость ты окажешь мне, если позволишь к богу эллинов, коего почитал я паче всех богов, послать сии оковы и спросить его: прилично ли ему обманывать тех, кои ничего, кроме добра, ему не делали?» Кир спросил, в чем он обвиняет бога, испрашивая такой милости. Тогда Крез рассказал о всех своих замышлениях, об ответах прорицалищ, а паче о вкладах своих, и как, положась на прорицания, предпринял он войну против персов. Изложив все сие, он опять обратился к Киру с просьбою дозволить ему принести богу укоризну. Кир, усмехнувшись, сказал: «Не только сие получишь от меня, но и все другое, чего ни потребуешь». Крез же, получив таковой ответ, послал лидян в Дельфы, повелев им положить оковы на порог храма и спросить: не стыдно ли богу, что он ответами своими побудил Креза на войну против персов, посулив разрушить державу Кирову, а плоды войны сей таковы, — и указать на оковы. И еще спросить: есть ли какой закон, позволяющий эллинским богам быть неблагодарными?

91. Лидяне, прибывши в Дельфы, исполнили повеление Креза, но пифия, сказывают, ответствовала им так: «Жребия, назначенного судьбою, невозможно избегнуть и богу. А на Крезе исполнилось преступление пятого предка его, который, быв копьеносцем Гераклидов, вдался в женское коварство и завладел саном, нимало ему не подобающим. И хотя Локсий[35] старался о том, чтобы напасти Сард случились не при Крезе, а при сынах Крезовых, но переменить судеб не мог; а сколько они позволили, столько он и сделал ему на благо: ибо пленение Сард он замедлил на три года, — да ведает Крез, что и сам он взят тремя годами позже сужденного срока, — а когда Крез был на костре, то он пришел к нему на помощь. А ответы прорицалищ укоряются Крезом несправедливо. Ибо Локсий вещал ему, что если пойдет он на персов, то разрушит великую державу; и если бы царь хорошо подумал о сем ответе, то послал бы снова спросить, свою державу или Кирову? он же, не уразумев и не переспросив, пусть винит себя самого. И второе, о муле вещание от Локсия тоже было им не понято: сей мул был Кир, ибо происшел он от неравных двух народов, от матери высшего состояния и от отца состояния низшего, — первая была мидянка, дочь Астиага, царя мидийского, последний же перс, подданный их, ставший мужем госпожи своей, которой был он ниже». Так пифия ответствовала лидянам, а они сей ответ принесли в Сарды и объявили Крезу, и услышав его, Крез познал, что не бог виноват, а он сам.

92. Таково было владычество Креза и первое покорение Ионии.

От Креза в Элладе остались и другие многие приношения, а не только мною сказанные. В Фивах Беотийских есть золотой треножник, посвященный им Аполлону Исмению; в Эфесе золотые коровы и много колонн; в Дельфах, в храме Иронии, огромный золотой щит. Сии памятники сохранялись еще в мое время, прочие же пропали. В Бранхидах Милетских приношения Крезовы были, как я узнал, равны и подобны дельфийским. В Дельфы и к Амфиараеву прорицалищу его приношения были от собственного добра и от начатков отцовского наследия, прочие же были из имущества одного из врагов его, который прежде воцарения Крезова возмутился, способствуя Панталеонту завладеть лидийским престолом. Сей Панталеонт был сын Алиатта и брат Креза, но не единоутробный, ибо Крез рожден был Алиатту от жены кариянки, а Панталеонт от ионяики. Когда же Крез по воле отца получил царскую власть, то противоборца своего он умертвил, провлачив через валяльный гребень,[36] а имущество его, еще прежде обещанное богам, посвятил им вышесказанным образом. Сего довольно о приношениях.

93. Достопримечательностей в Лидийской земле не так много, как в иных странах, кроме разве золотого песку, уносимого с горы Тмола. Однако есть там и одно огромное сооружение, уступающее лишь египетским и вавилонским: там стоит гробница Алиатта,[37] отца Крезова, коей основание устроено из огромных камней, остальная же часть из земляной насыпи. Сработали его торговые люди, ремесленники и непотребные девки, а на верху сего памятника еще при мне находились пять каменных граней, на коих вырезано было, что каждыми было сделано, и по той мере видно было, что работа девок была всех более. Ибо у лидян все девицы чудодействуют, собирая себе приданое, доколе не выйдут замуж, а женихов себе приискивают сами. В обходе сей памятник имеет шесть стадиев и два плефра, в ширину тринадцать плефров, а вокруг него лежит большое озеро, которое, по словам лидийцев, никогда не высыхает, называется же оно Гигесовым озером. Такова сия гробница.

94. Обычаями лидяне близко сходны с эллинами, кроме лишь того, что дочерям своим позволяют блудодействовать. Лидяне первые из народов, нам известных, начали чеканить и употреблять монету золотую и серебряную и первые же занялись мелкою торговлею. Уверяют лидяне, что и игры, ныне как у них, так и у эллинов равно употребительные, изобретены ими же, а случилось сие изобретение вместе с выселением в Тиррению. Вот как они сие рассказывают. В царствование Атиса, сына Манесова, во всей Лидии был великий голод. Поначалу лидяне терпеливо его сносили, но как он не прекращался, то стали искать противу него средств, причем каждый выдумывал свое: и тогда-то изобретены были игры и в кости, и в бабки, и в мяч, и прочие всякого рода, кроме лишь игры в камешки, коей изобретения лидяне себе не присвоивают. Изобретения свои против голода они так употребляли: один день проводили весь в игре, чтобы не требовать пищи, а в другой, оставив игру, ели. Сим-то образом провели они двадцать лет без двух. Но как зло сие не прекращалось, а еще более усиливалось, то царь весь народ лидийский разделил на две равные части, и брошен был жребий, чтоб одной остаться, а другой уйти из отечества, и над остающеюся частию властвовать самому царю, а над выселяющеюся сыну его, по имени Тиррену. Те, коим по жребию последовало оставить отечество, спустились в Смирну, построили там суда, нагрузили оные всеми потребностями и отплыли отыскивать себе земли и прожитка. Проехав многие народы, прибыли они к омбрикам[38] и там выстроили города, в которых живут и поныне, а имя лидян сменили на имя царского сына, который вывел их на поселение, проименовавшись по нему тирренцами.

Так лидяне порабощены были персами.

95. Теперь по порядку следует нам сказать слово о Кире, кто таков он был, что разрушил Крезово царство, и о персах, каким образом они завладели Азиею. Я опишу сие так, как сказывают некоторые персы, кои стараются не преувеличивать дела Кировы, но повествовать так, как было, хотя мне и ведомы еще троякого рода рассказы о сем государе.

Как ассирияне владычествовали над верхнею Азиею пятьсот двадцать лет, то первые после сего от них начали отлагаться мидяне; и как, сражаясь с ассириянами за свободу свою, оказали они себя мужами доблестными, то свергли рабство и сделались свободными. Вслед за сими и другие народы последовали примеру мидян. 96. Но как все уже народы материка Азийского жили по собственным законам, вновь случилось им подпасть под владычество, и было это следующим образом.

Был между мидянами мудрый муж по имени Деиок, сын Фраорта. Сей Деиок, имея сильное желание владычествовать, предпринял вот что. Мидяне тогда жили деревнями, и Деиок в своей деревне как прежде был славен, так отныне стал еще усерднее блюсти справедливость, между тем как во всей Мидии господствовало беззаконие, ибо знал он, что кривда правде всегда враг. Жители его деревни, видя сей его обычай, избрали его над собою судиею; а он, домогаясь власти, и тут явился прям и справедлив. Сим приобрел он немалую похвалу от сограждан своих, так что и в других деревнях, проведав, что один лишь есть муж Деиок, судящий справедливо, стали жители, угнетавшиеся прежде неправедными приговорами, приходить с охотою на Деиоков суд, а наконец уже ни к кому другому и не обращались более. 97. И как на молву о праведности сего суда стекалось народу все более и более, то Деиок, увидя, что все заботы возлегли на него, не пожелал более судействовать и председать, где председал: не с руки ему, говорил он, весь день разбирать дела чужие, пренебрегая собственными.

Тогда-то, как по всем деревням мидийским и хищение и беззаконие усугубилось гораздо против прежнего, то мидяне собрались для рассуждения о настоящем положении дел своих, и тут, я полагаю, наипаче друзья Деиоковы говорили так: «Невозможно нам при настоящем образе правления жить в сей стране; поставим же над собою царя, и тогда страна наша обретет благозаконие, а мы сами обратимся к делам своим и не будем гонимы отселе несправедливостями». Подобными речами убедили они мидян покориться царской власти. 98. И как засим тотчас предположено было кого-либо поставить царем, а Деиок от всех был много представляем и похваляем, то наконец общим согласием и был он избран в цари. Тогда он повелел построить себе чертоги, достойные царского сана, и оградить их копьеносцами; и мидяне сие исполнили, построив ему огромные и укрепленные чертоги на том месте, где он назначил, и позволив ему из всех мидян избрать копьеносцев.

Приобретши царскую власть, Деиок понудил мидян построить единый город, дабы, защищая оный, менее заботиться о прочих поселениях. Как мидяне согласились и на сие, то он воздвиг высокие и крепкие стены, кольцом охватывавшие друг друга; стены сии ныне называются Агбатанами, а ограда устроена так, что одно кольцо стен над другим возвышается лишь своими зубьями. Сему способствует и самое местоположение, ибо тут находится холм, и еще того более строение стен, которых тут семь, и за последнею из них находится царский дворец и сокровищницы. Величайшая из сих окружных стен гораздо превосходит обширностию стену афинскую; на сем первом окружии зубцы суть белые, на втором черные, на третьем красные, на четвертом синие, на пятом сандараковые;[39] так расцвечены зубцы наружных стен всеми красками, а из внутренних двух стен одна имеет зубцы высеребренные, другая вызолоченные.

99. Таковыми укреплениями Деиок оградил себя и чертоги свои, народу же повелел жить вокруг сей стены. По сооружении же сих зданий Деиок первый установил порядок, чтобы никто не входил к царю и никем бы не был он виден, но все производилось бы через вестников и чтобы всякому возбранялось пред лицом его смеяться или плевать. Важность сию присвоил он себе для того, чтобы сверстники и товарищи его, не уступавшие ему ни знатностию рода, ни доблестию, не тяготились бы и не умышляли бы против него, но, не видя его, почитали бы существом высшей породы.

100. Учредивши таковой порядок и утвердясь в своем владычестве, стал он наблюдать правосудие со всею строгостию: жалобы и просьбы посылаемы были к нему письменные, а он, рассмотрев присланное, отсылал обратно с решением. Таким-то образом творил он суд, и все привел в благоустройство; когда же проведывал о чьем-либо преступлении, то призывал того к себе и наказывал по вине каждого. И для сей причины во всей стране, им обладаемой, учредил он досмотрщиков и прислушников.

101. Так царствовал сей Деиок над мидийским народом, а народ сей он составил воедино из разных племен; племена сии суть бусы, паретакены, струхаты, аризанты, будии, маги. Толикие суть племена мидян.

102. У Деиока сего был сын Фраорт, который по смерти Деиока (а царствования его было пятьдесят три года) воспринял от него престол. Восприняв же, не удовольствовался он властию над одними только мидянами, но начал войну с персами, и на первых на них напав, первых и покорил их мидянам. Потом, обладая двумя столь сильными народами, он предпринял покорение Азии, нападая на один народ после другого. Наконец, обратил он оружие против ассириян, ассирияне же сии, обитая в Нине, прежде сами владычествовали над всеми, но тогда лишены были союзников, их оставивших, в прочем же находились в благополучном состоянии. На них-то и пошел войною Фраорт, но погиб как сам (а царствования его было двадцать два года), так и многочисленное войско его.

103. По смерти Фраортовой воспринял престол Киаксар, сын Фраортов, внук Деиоков. Сей государь почитается гораздо могущественнейшим предков своих. Он первый разделил азийские войска на полки и первый велел стоять в строю отдельно копьеносцам, стрелкам и коннице, кои до того все были вместе смешаны. Это он сражался с лидянами, когда в продолжение битвы день переменился в ночь, и собрал под собою всю Азию по ту сторону Галиса.

Сей Киаксар, собравши все войска, находившиеся в его власти, пошел войною на Нин, желая отмстить за отца своего, а город разрушить. Уже, победив ассириян, стоял он осадою при Нине, как внезапно надвинуло великое войско скифов, а вел их царь Мадий, сын Протофия. Те скифы вторглись в Азию, изгоняя из Европы киммериян, и в сем преследовании бегущих вторглись в Мидию. 104. От Меотического озера до реки Фасиса и колхидян считается тридцать дней пути для доброго путника, от Колхиды же до Мидии не более того, и один только народ между ними, саспиры, а прошед их страну, очутишься в Мидии. Однако скифы не сею дорогою ворвались, а уклонились на другую, повыше сей и гораздо длиннейшую, оставив гору Кавказ по правую руку. Там-то мидяне сошлись со скифами и, быв последними побеждены, лишились владычества своего.

Так завладели скифы всею Азиею. 105. Отселе пошли они на Египет; но когда вошли в Палестинскую Сирию, то Псамметих, царь египетский, выйдя к ним с дарами и просьбами, отклонил их от дальнейшего похода. Скифы же, поворотя назад, пришли в сирийский город Аскалон, и хотя большая их часть прошла чрез оный, не причиняя никакой обиды, но малое число оставшихся назади воинов ограбило капище Афродиты Небесной; капище же сие, как меня уверяли, есть древнейшее всех, воздвигнутых сей богине, ибо и кипрское святилище, по собственным словам кипрян, отсюда получило свое начало, и киферское воздвигнуто было финикиянами, вышедшими из сей Сирии. И вот Афродита в отмщение тем скифам, что ограбили в Аскалоне храм ее, навсегда поразила их и потомков их женскою болезнию; скифы сами признают сие виною своей болезни, иноземцы же, приходящие в скифскую страну, сами могут видеть сих страждущих, коих скифы называют энареями.[40]

106. Скифы обладали Азиею двадцать восемь лет, и все в ней приведено было в расстройство спесью их и презрительностию. Ибо кроме дани, собираемой поголовно с каждого племени, они делали наезды, похищая все, что было у каждого. Наконец Киаксар и мидяне, большую часть их угостив и напоив, их перерезали; и таким-то образом мидяне власть свою восстановили и вернулись к обладанию всем, чем обладали прежде. Сверх сего овладели они и Нином (а как овладели, о том будет изъяснено в других повествованиях)[41] и покорили власти своей ассириян, кроме лишь области Вавилонской. По сем Киаксар скончался, а царствования его было сорок лет, считая и годы скифского владычества.

107. Преемником престола был Астиаг, сын Киаксара. У него была дочь, которой дал он имя Мандана. Однажды привиделось ему во сне, будто она столько испустила мочи, что не только наводнила ею город его, но и всю Азию. Предложив сей сон волхвам,[42] толковавшим сновидения, услышал он их ответ и устрашился. Посему, когда пришло Мандане время замужества, Астиаг, боясь сновидения, не стал выдавать ее ни за кого из мидян, достойного ее происхождения, а выдал за перса, имя которому было Камбис: был он рода доброго и нрава кроткого, но почитался Астиагом много ниже даже среднего мидянина.

108. По вступлении Камбиса в брак с Манданою Астиаг в первый же год увидел другой сон. Ему привиделось, будто бы из детородных частей дочери его произросла виноградная лоза, и та лоза простерлась над всею Азиею. Увидев сие и вновь предложив снотолкователям, послал он в Персию за дочерью, которая была тогда беременна, и держал ее под стражею, вознамерясь умертвить дитя, коим она разрешится: ибо волхвы по сновидению предсказали ему, что отпрыск его дочери будет царствовать вместо него.

Опасаясь сего, Астиаг, как скоро Кир родился, призвал к себе Гарпага, ближнего мужа и вернейшего из мидян, на коего он во всем полагался, и сказал ему так: «Гарпаг! доверяю тебе дело, коим не пренебреги и не обмани меня из угождения другим, дабы не пришлось тебе худо впоследствии. Возьми дитя, рожденное Манданою, унеси его к себе, убей и засим похорони так, как тебе рассудится». Гарпаг ответствовал: «Государь! как доныне ты никогда не видел от меня ничего неугодного, так и впредь я постараюсь ни в чем не быть виновным пред тобою: если угодно тебе, чтоб было так, то мой долг — с охотою покорствовать».

109. После сего ответа Гарпаг, приняв младенца, обряженного на смерть, пошел в слезах домой, а пришед, рассказал жене своей все, что Астиаг с ним говорил. И жена его спросила: «Что ж ты думаешь теперь сделать?» Гарпаг ей ответствовал: «Повеления Астиагова не исполнять: и хотя бы он обезумел и стал яриться хуже нынешнего, я не послушаю его и не совершу сего убийства. Много я имею причин не убивать его: младенец сей мне сродник, а царь Астиаг уже стар и не имеет детей мужеского пола; если же по смерти его должно будет царству перейти к его дочери, коей сына хочет он ныне чрез меня убить, то разве сие не станет мне величайшею опасностью? Однако ради безопасности моей нужно, дабы дитя сие погибло: но да будет убийцею его кто-либо из людей Астиаговых, а не моих».

110. Так сказал он и тотчас послал за одним пастухом Астиаговым, о коем знал, что пастбища его на горах, преизобилующих зверьми, и тем весьма удобны. Имя ему было Митрадат, а женат он был на такой же невольнице, как и сам, имя же ей было по-эллински «Собака», по-мидийски же «спако»,[43] ибо слово сие у мидян означает собаку. Горные места, где сей пастух для волов своих имел пастбища, находились к северу от Агбатан в сторону Понта Евксинского: здесь, в краю саспиров, мидийская страна весьма гориста, высока и изобилует густыми лесами, в прочих же местах она ровная. Позванный пастух немедленно пришел, и Гарпаг сказал ему: «Астиаг тебе повелевает взять сего младенца и бросить его в самом диком месте на горах, чтобы он как можно скорее умер; и еще он повелевает сказать тебе, что если ты его не убьешь, а сбережешь каким-либо образом, то сам погибнешь жесточайшею смертию. Мне же повелено присмотреть, как ты его выбросишь».

111. Выслушав сие и взяв младенца, пастух пошел с ним в свою хижину. А на то время случилось, что и жена его, весь день страдавшая родами, тут произволением божеским родила, пока был он в городе. Оба они друг о друге беспокоились: пастух, тревожась о родах жены своей, а жена о том, что не в обычае было у Гарпага посылать за мужем ее. Когда же возвратился он домой и встал над ней, то жена, увидев вдруг его сверх чаяния, тотчас спросила, зачем Гарпаг посылал за ним с такою поспешностию. Пастух сказал ей так: «Жена! видел я в городе и слышал такое, чего не должен бы я знать и чему не должно бы и быть в доме наших господ. Весь Гарпагов дом наполнен был рыданиями; пораженный сим, вхожу туда и, вошед, вижу лежащего младенца, трепещущего и кричащего, украшенного золотом и испещренною одеждою. И как увидел меня Гарпаг, то повелел мне того младенца взять, унести и бросить на горах, где более всего зверей; таково, сказал он, приказание Астиагово, и сильно грозил мне, если я того не сделаю. Я того младенца взял и понес с собою, полагая, что он чей-либо из служителей, ибо неоткуда было мне знать, чей он, и только дивно было видеть, как украшен он золотом и одеждою, и что в доме у Гарпага такой великий плач. Вскоре, однако ж, на дороге все узнал я от служителя, который вручил мне дитя и провожал меня с ним за город: будто это сын Манданы, дочери Астиаговой, и Камбиса, сына Кирова, и что Астиаг велит мне убить его. Теперь гляди: вот он».

112. С сими словами пастух раскрыл младенца и показал жене. А она, увидев дитя здоровое и красивое, стала плакать и, обняв колена мужа, умоляла его никоим образом не выбрасывать младенца. Но муж отвечал, что ему невозможно не исполнить оного, ибо придут от Гарпага соглядатаи, и он нещадно погибнет, ежели не сделает приказанного. Жена, видя, что муж ее не убеждается, в другой раз говорит ему: «Как я не могу тебя уговорить его не выбрасывать и необходимо нужно показать его выброшенного, то сделай вот как: и я родила ребенка, но родила мертвого, возьми же его и положи в лесу; а дитя дочери Астиаговой мы станем воспитывать, как свое собственное. Таким образом ни тебя не уличат в ослушании господам, ни мы не будем виновниками худого дела: умершее дитя получит царское погребение, а оставшееся в живых не лишится жизни».

113. Пастух рассудил, что жена его говорит весьма разумное, и он тотчас так и поступил: младенца, принесенного им для умерщвления, отдал жене, а своего, мертвого, положил в кузовок, в коем принес первого, и, нарядив во весь наряд его, отнес на горы в самое дикое место. По прошествии трех дней, как младенец был выброшен, пастух пошел в город, оставив сторожем при выброшенном своего подпаска; и пришед к Гарпагу, объявил ему, что готов показать труп младенца. Гарпаг же, послав с ним вернейших из своих оруженосцев и чрез них удостоверившись, погребает сына Пастухова; другого же ребенка, ставшего потом известным под именем Кира, взяла и воспитала Пастухова жена, давши ему имя не Кира, но другое.

114. Когда дитяти исполнилось десять лет, его узнали по одному приключению. В той деревне, где стояли те паственные стада, ребенок сей часто играл на дороге с другими своими сверстниками. Дети сии, несмотря на то что слыл он Пастуховым сыном, выбрали его в игре своим царем. Он же, выбранный, всех распорядил так, чтобы одни строили дворец, другие были телохранителями, один значился оком царевым, другой стоял у приема вестовщиков, и у каждого была своя должность. Между сими детьми был игравший сын Артембара, человека знатного между мидянами, и как он приказаниям Кировым не повиновался, то Кир велел другим мальчикам его поймать. Те подчинились, и Кир жестоко наказал ослушника бичом. Мальчик, вознегодовав на недостойное с ним обращение, как скоро был отпущен, побежал в город к отцу своему с жалобою на обиду, понесенную от Кира, называя его, однако, не Киром, ибо он тогда еще не имел сего имени, но сыном пастуха Астиагова. Артембар, разгневанный, тотчас и вместе с сыном пришел к Астиагу жаловаться на бесчестие, ему причиненное, с такими словами: «Государь! раб твой, сын пастушеский, вот каковым образом надмевается над нами!» — и показал царю плечи сына своего.

115. Услышав сие и увидев, Астиаг из уважения к Артембару пожелал наказать обидчика и послал за пастухом и его сыном. Когда оба пришли, Астиаг, смотря на Кира, сказал: «Ты, сын такого отца, осмелился так дерзко поступить с ним, сыном первого из моих вельмож?» Кир ответствовал: «Государь! сие мною сделано по праву. Деревенские мальчики, в числе коих был и он, играючи, поставили меня над собою царем, ибо я им показался для сего способнейшим. Другие мальчики повеления мои исполняли, а этот не слушался и не уважал слов моих, за что и был наказан. Впрочем, если я достоин за сие взыскания, то я здесь».

116. Между тем как мальчик говорил, Астиага осенило узнание: показалось ему, что и черты лица мальчика сходны с его чертами, и ответ его смелее рабского, и лета его согласны с тем временем, когда велено было выбросить зверям царского внука. Изумленный сим, Астиаг несколько времени безмолвствовал; а едва собравшись с духом, сказал он так, желая выслать Артембара, дабы допросить пастуха наедине: «Артембар! я сделаю так, что ни тебе, ни сыну твоему не придется роптать на меня!» С сими словами Артембара он отсылает, Кира же приказывает служителям отвести во внутренние покои.

Когда пастух остался один, Астиаг наедине его спрашивает: где взял он этого мальчика и от кого получил его? Пастух отвечал, что это его сын и что мать его и до сих пор жива. Но Астиаг на то сказал, что худо тот бережет себя, кто хочет приневолен быть к признанию истязаниями; и сказав сие, дал знак телохранителям, чтоб взяли его. Тут пастух, приведенный в крайность, решился открыть дело так, как было, и рассказал с самого начала все, не утаивая истины; а по окончании рассказа умолял царя о милости и прощении.

117. Астиаг, узнав от пастуха истину, более не стал обращать на него внимание, но сильно вознегодовал на Гарпага и велел телохранителям призвать его к себе. Когда же Гарпаг пришел, то Астиаг спросил его так: «Гарпаг! какою смертию умертвил ты младенца, рожденного моею дочерью, которого я тебе отдал?» Гарпаг, увидев пастуха, не стал обращаться ко лжи, дабы не быть уличену, но сказал так: «Государь! получивши младенца, размышлял я, как бы мне и волю твою исполнить, и проступка пред тобою не совершить, став убийцею пред лицом твоей дочери и твоим. Посему поступил я так: призвав этого пастуха, я отдал ему младенца, сказав, что ты повелел убить его; и в этом я не солгал, ибо таково и было твое приказание. Отдавая же ему дитя, я велел его положить на горах в диком месте и, оставшись при нем, дождаться, пока оно не умрет, а если он сего не исполнит, то грозил ему жестокими угрозами. Когда по исполнении пастухом порученного младенец умер, то послал я вернейших евнухов удостовериться о его смерти и похоронил его. Так, государь, сие дело происходило, и таковою смертию умер внук твой».

118. Так Гарпаг показал сущую истину. Астиаг же утаил свой гнев на него за происшедшее и поначалу все пересказал ему точно так, как услышал о том от пастуха, а потом добавил как бы от себя, что ребенок жив и что он, Астиаг, радуется тому, ибо, присовокупил он, много поскорбел он из-за того, что причинил младенцу, и нелегко переносил попреки, слышанные от дочери. «Но как теперь случай все поправил, то пришли к сему новоприбывшему мальчику сына своего, а сам будь ко мне на ужин, ибо я хочу за спасение отрока принесть жертву тем богам, коим честь сия принадлежит». 119. Гарпаг, сие услышав, преклонился пред царем и, весьма обрадованный, что не только вина его не имела худых последствий, но и по счастью зван он к ужину, пошел домой. А пришед домой, тотчас сына своего, — а был тот сын единственный и имел около тринадцати лет, — посылает сего сына к Астиагу, наказавши делать все, что царь ему повелит; сам же в великой радости рассказывает все приключившееся жене своей.

Царь же Астиаг, когда пришел к нему сын Гарпагов, приказал его заколоть и, изрезав в куски, частию изжарить и частию сварить его мясо, хорошо приправить и держать готовым к ужину. Когда же наступило время и пришли к столу как другие гости, так и Гарпаг, то Астиагу и прочим гостям подаваема была баранина, Гарпагу же мясо собственного сына его, кроме лишь головы и оконечностей рук и ног, положенных особо в закрытой корзине. И когда Гарпагу показалось уже, что он насытился, Астиаг спросил его, нравится ли ему кушанье; а как тот ответствовал, что весьма нравится, то вот принесена, кем следует, в закрытой корзине голова сына его, руки и ноги, и повелено ему открыть корзину и взять из нее, что ему угодно. Гарпаг повинуется, открывает и видит останки сына своего, но увидя их, не изумился и остался в совершенном спокойствии духа. Астиаг тогда его спросил, знает ли он, какого зверя ел он мясо? И Гарпаг на сие ответствовал, что знает и что ему любезно все, что государь ни делает. С таковым ответом и взявши с собою останки сына, пошел он домой, как я полагаю, с намерением все оные собрать и зарыть в могиле.

120. Так Астиаг отмстил Гарпагу. О Кире же помышляя, призвал он к себе тех же волхвов, кои прежде толковали ему сновидение, и как пришли они, спросил их снова о сем толковании. Волхвы повторили ему прежние слова свои, сказав, что отроку суждено царствовать, если он остался в живых и не умер прежде. Царь на сие ответил им так: «Отрок жив и не умер, а воспитывался он в деревне, и мальчики той деревни поставили его царем, и делал он все, что делают настоящие цари, распорядив при себе и копьеносцев, и привратников, и вестовщиков, и прочих всех сановников. Каково же вы теперь об этом судите?» Волхвы ответствовали: «Если отрок остался жив и царствовал без какого-либо умысла, то будь о сем спокоен и не смущайся духом, ибо в другой раз уже не будет он царствовать: как иные прорицания нам оборачиваются маловажностями, так подавно и сонные видения совершенно бывают ничтожны». Астиаг на сие сказал: «Волхвы! я и сам так полагаю, что как сей отрок был уже наименован царем, то на том и сбылось сновидение, и мне он уже нимало не опасен. Однако ж по здравом размышлении дайте мне совет, что есть ныне безопаснейшее для дома моего и для вас?» И волхвы ему ответствовали: «Государь! нам и самим весьма желательно, чтобы царство твое пребыло невредимо: ибо перешед к сему отроку, родом персиянину, оно достанется чуждому народу, а мы, мидяне, обратимся в рабство и будем у персов в презрении как чужеземцы; доколе же пребываешь царем нашим ты, соплеменник наш, то и мы участвуем в твоей власти и получаем от тебя великие почести. Посему должны мы всячески пещись и о тебе и о твоем царствовании; и ныне, если бы усматривали мы какую опасность, все бы тебе предсказали. Но как сновидение обернулось вздором, то теперь и сами мы ничего не боимся, и тебе советуем отложить страх. Впрочем же, отрока сего удали с глаз своих и отошли в Персиду к родителям его».

121. Астиаг, услышав сие, обрадовался и, призвав к себе Кира, сказал ему так: «Дитя! поверив несбывчивому сновидению, я обидел тебя, но судьба твоя спасла тебя. Итак, радуйся тому и ступай в Перейду, а я дам тебе провожатых: как придешь туда, то найдешь своих отца и мать не таковых, как пастух Митрадат и жена его».

122. Так сказавши, Астиаг отпускает Кира. Когда же Кир воротился в дом Камбисов, то принят был родителями своими, и принят с тем большею радостию, что его почитали погибшим тотчас после рождения его. И они его расспрашивали, каким образом остался он в живых; он же отвечал им, что прежде ничего не знал о себе и вовсе не ведал истины, но на пути совершенно узнал все, что пришлось ему претерпеть: ибо прежде почитал он себя сыном Астиагова пастуха, но, идучи сюда, услышал от провожатых всю повесть свою. Тут и рассказал он, как воспитывала его жена Пастухова, и хвалил ее всячески, так что имя «Собака» было в каждом слове его; а родители, схватясь за сие имя, дабы заставить персов думать, что спасение дитяти впрямь было делом божеским, выпустили слух, будто брошенный Кир был вскормлен сукою. Вот откуда пошла сия молва.

123. А когда Кир возмужал и стал храбрее и любимее всех своих сверстников, то Гарпаг, желая отмстить Астиагу, обратился к Киру и послал ему дары. Ибо сам Гарпаг, бывши честным человеком, не мог преуспеть в своем возмездии и потому, видя Кира возросшего, старался сделать его соучастником в оном, почитая равною Кирову обиду и свою. Еще прежде он предпринял следующее: поелику Астиаг был к мидянам жесток, то Гарпаг, войдя в сношение с каждым из первых мидийских вельмож, убедил их Астиага низложить, а Кира поставить над собою. Совершив сие и имея уже все наготове, Гарпаг хотел сообщить свой умысел Киру, находившемуся в Персиде; но как способов к тому не было, ибо все дороги охранялись стражею, то придумал он следующую хитрость. Взявши зайца, он распорол ему брюхо и, не вырвав ни одной шерстинки, вложил в него книжицу, в коей написал, что нужно было; а потом, зашив брюхо зайцу и вручив ловчие сети одному из вернейших служителей своих, якобы охотнику, послал его к персам, наказам словесно, дабы он, отдавая Киру зайца, примолвил, чтобы он своеручно разрезал его и никто бы того не видел.

124. Так сие и было исполнено: Кир, получив зайца, разрезал его сам и, нашедши в нем книжицу, прочел ее. А была в ней такая грамота: «Сын Камбисов! боги блюдут тебя, иначе не достиг бы ты толикого счастия. Отмсти же ныне убийце твоему Астиагу: ибо по желанию его ты был бы мертв, и только помощию богов и моею остался ты жив. Я думаю, тебе давно уже известно и все, что с тобою было сделано, и сколько я претерпел от Астиага за то, что не убил тебя, а отдал пастуху. Если ты ныне захочешь послушаться меня, то будешь обладать всею страною, коею обладает Астиаг. Склони же персов отложиться и выставь войско против мидян: меня ли Астиаг пошлет против тебя воеводою или иного кого из вельмож мидийских, все сбудется по желаниям твоим, — ибо они первые отложатся от него и, пристав к тебе, предпримут низвергнуть Астиага. Здесь все готово, сделай же, что советую тебе, и сделай поскорее».

125. Кир, прочтя сие вслух, стал размышлять, как бы искуснее склонить персов к отложению; и размышляя, нашел он надежнейшим следующий способ. Написавши в книжице, что казалось ему за благо, он собрал персов и, раскрывши книжицу, прочел им, что Астиаг назначает его над персами воеводою. «Ныне же, персы, — сказал он, — повелеваю вам здесь быть, имея каждому серп». Таково было его повеление.

А племен персидских много, и из тех племен Кир лишь некоторые созвал в собрание и склонил отложиться от мидян; племена сии, от коих зависят все прочие персы, суть пасаргады, марафии и масиии. Благороднейшие меж них суть пасаргады, к коим принадлежит и колено Ахеменидов, откуда родом персидские цари. Остальные же персы суть панфиалеи, дерусиеи, германии, — все сии занимаются землепашеством, другие же пастьбою, как-то: даи, марды, дропики и сагартии.

126. Когда же все персы явились к Киру с вышеупомянутыми орудиями, то была там часть персидской земли, на восемнадцать или двадцать стадиев заросшая терновником, и ее-то Кир приказал всю очистить в один день. По совершении же сей работы повелел он персам вновь на другой день предстать перед ним, омывшись. Между тем, собрав в одно место все стада и коз, и овец, и волов отца своего, Кир распорядился заколоть их и изготовить к угощению персидского войска, присоединя к тому вино и иные нужнейшие припасы. И как персы на другой день пришли, Кир велел им сесть на лугу и угощаться. А по окончании спросил у них, который из двух дней они предпочитают, вчерашний или нынешний? Персы отвечали, что между оными есть великая разность: в первый день для них все было худо, а в последний все хорошо. За сии-то слова Кир и ухватился, чтобы открыть им весь свой замысел, сказавши так: «Мужи персидские! Участь ваша такова: если вы хотите меня послушаться, то будут вам не только сии блага, но и другие бессчетные, а рабских работ никаких; если же не хотите меня послушаться, то будут вам бесчисленные труды, подобные вчерашним. Послушайтесь же меня и станьте свободны. Ибо думается мне, что божественною волею рожден я к тому, чтобы вам сие доставить, и ведомо мне, что мидянам вы не уступите ни в войне и ни в чем другом; а коли это так, отложитесь же от Астиага немедленно».

127. Персы, издавна уже негодовавшие на владычество мидян, получив теперь предстателя, с охотою принимают предложение свободы. Царь же Астиаг, узнав о предприятии Кира, посылает за ним гонца; но Кир тому гонцу велит донести царю, что Кир явится к нему прежде, нежели сам Астиаг того желать будет. Астиаг, сие услышав, призывает всех мидян к оружию, воеводою же над ними, словно помраченный богами, назначает Гарпага, позабыв, что сам когда-то причинил ему. И когда мидяне, выступив на персов, стали с ними биться, то не участвовавшие из них в заговоре сражались, как должно, иные перешли к персам, большая же часть их пришла в уныние и разбежалась.

128. Астиаг, получив известие о постыдном расточении воинства мидийского, вскричал с угрозою: «Так несдобровать же Киру!» — и сперва волхвов, толковавших ему сны и присоветовавших отпустить Кира, предал на распятие, а потом оставшихся в городе мидян, молодых и стариков, призвал к оружию и вывел против персов; но вступив с ними в сражение, был побежден, сам взят в плен, а все выставленное им войско потеряно.

129. Гарпаг, подшедши к плененному Астиагу, злорадствовал над ним и издевался, и меж прочих обидных слов припомнил ему тот ужин, за коим он накормил его телом сына его, и спросил, каково ему теперь рабство после царства? Астиаг, посмотревши на него, отвечал вопросом же, не себе ли он присвоивает дело Кирово? Гарпаг отвечал, что по справедливости дело сие почитает своим, ибо это он писал Киру о предприятии оного. И тогда Астиаг изъяснил ему, что он-де всех глупее и всех несправедливее: всех глупее потому, что, быв в состоянии сам сделаться царем (если только его это дело), он доставил власть сию другому; а всех несправедливее потому, что из-за ужина он всех мидян предал в рабство. Ибо если уж непременно нужно было не себе взять царство, а отдать другому, то справедливее было счастие сие доставить кому из мидян, нежели из персов; теперь же мидяне без всякой вины из владык сделались рабами, а персы, прежде бывшие рабами мидян, стали их владыками.

130. Так лишился царского престола Астиаг, а царствования его было тридцать пять лет. Чрез его жестокость мидяне подпали под персов, обладав Азиею по ту сторону реки Галиса сто тридцать лет без двух, не считая времени владычества скифского. Впоследствии времени они о сем пожалели и отложились от Дария, но, отложась, были побеждены и паки обращены под власть персидскую. Так, восставши при Астиаге против мидян, персы и Кир стали с сей поры господствовать над Азиею. Астиага же Кир держал при себе, ничего худого ему не делая, до самой кончины его. Сим-то образом Кир рожденный и воспитанный воцарился; а потом он испровергнул Креза, начавшего причинять ему обиды, как то прежде мною описано; испровергнув же его, возобладал всею Азиею.

131. У персов же каковы суть обычаи, о том я знаю следующее.

Кумиры, храмы и жертвенники воздвигать у них не позволено, а кто так делает, те почитаются неразумными, — потому, я полагаю, что персы богам не приписывают природы человеческой, подобно эллинам. Зевсу они обыкновенно приносят жертву на высочайших горах, а Зевсом называют весь круг небесный; еще они приносят жертвы солнцу, луне, земле, огню, воде и ветрам. Сим одним поклонялись они в древности, но после научились от ассириян и аравитян приносить жертвы и Урании: сию Афродиту ассирияне называют Милиттою, аравитяне Алиттою, а персы Митрою.[44] 132. Жертвование же упомянутым богам совершают персы вот каким образом. Приступая к приношению, жертвенников не воздвигают, огня не возжигают, не употребляют ни возлияний, ни свирели, ни венков, ни ячменя; кто желает принести свою жертву которому-либо богу, тот приводит ее на чистое место и там взывает к божеству, увенчав тиару свою обычно миртою; и жертвуя, он не одному себе должен испрашивать благ у божества, но молиться о счастии всех персов и царском, поелику в общем числе их заключается и сам. Разрезав жертву на части и сварив ее, расстилает он самую мягкую траву, особливо же трилистник, и выкладывает на ней все мяса, а как разложит, то присутствующий волхв воспевает песнь[45] о происхождении богов, почитаемую у них заветною; а без волхва приносить жертв у них не позволено. После чего по малом времени жертвующий уносит те мяса и употребляет их, на что рассудит.

133. Из всех дней наиболее у них празднуется тот, в который кто родился. В сей день они предлагают пир, обильнейший обычного: кто зажиточен, тот ставит целого быка, коня, верблюда или осла, зажаренного в горниле, бедные же предлагают мелкий скот. Яств у них подается мало, а закусок много, но не вдруг; посему-то персы говорят, будто эллины встают от стола голодными, ибо более им ничего питательного не подносится, а если подносилось бы, они ели бы без конца. До вина персы великие охотники, но не дозволяют себе при других ни блевать, ни мочиться: сие строго у них соблюдается. Во хмелю обыкновенно обсуждают они и важнейшие дела свои, и какое решение примут, то им на другой день предлагается в трезвости от хозяина, у коего сие обсуждалось; если они и в трезвости подтвердят оное, то и поступают по сему, если же нет, то отменяют.[46] А о чем они прежде рассуждают в трезвости, то потом еще раз решают во хмелю.

134. Когда перс с персом встретится на улице, то легко можно узнать, одинакого ли они состояния, ибо тогда вместо взаимного приветствия они целуются в уста; когда один из них несколько ниже, целуются в щеки; когда же один гораздо низшего звания, то он падает другому в ноги. Из всех народов наибольше почитают они себя, потом живущих в ближайшем соседстве, потом отдаленнейших соседов, и так далее, наименее же тех, кои от них далее всего: ибо, полагая себя из всех гораздо наилучшими, они думают, что все другие причастны доблести по мере расстояния от них, и кто от них живет всех дальше, тот и всех хуже. Еще и при владычестве мидян народы были между собою в подчиненности: мидяне повелевали всеми и ближайшими своими соседами, те — сопредельными своими, а те — дальнейшими с ними смежными. Таковым же образом и персы оказывают честь иным народам, с постепенностью распределяя между ними власть и преимущество.

135. Обычаи чужеземные перенимают персы охотнее всех народов: так, и одежду они носят мидийскую, почитая оную красивее своей, и на войну надевают египетские панцири, и всякое удовольствие, узнав, себе присвоивают: даже от эллинов научились они любови к мальчикам. Жен, однако, каждый имеет много законных, а еще того больше наложниц.

136. Мужеское достоинство у них мерится по храбрости в сражении, а засим по тому, кто более произведет на свет сынов; наиболее же их произведшему всякий год от царя посылаются подарки. Таковое множество почитается у них знаком силы. Детей от пяти лет до двадцати обучают только трем предметам: ездить верхом, стрелять из лука и говорить правду. Ранее же пяти лет сын не является на глаза отцу, а живет среди женщин: сие делается для того, чтобы не причинить отцу никакой горести, если дитя умрет в сем возрасте.

137. Обычай такой я нахожу похвальным; похвально и то, что за одну вину ни сам царь никакого человека не казнит смертию, ни иной кто из персов никакого своего служителя не наказывает неисцелимым образом: лишь нашед по рассуждении, что преступления виновного больше и важнее, чем заслуги его, допускают они себя гневаться. Сказывают, никогда не случалось, чтобы кто убил отца своего или мать; когда же такое случится, то они говорят, что по тщательном исследовании непременно окажется убивший или подкидышем или незаконнорожденным, ибо невероятно, говорят они, чтобы истинный родитель лишился жизни от собственного сына.

138. Что не позволено им делать, то и говорить не позволяется. Наигнуснейшим пороком почитают они ложь; а вторым после сего — быть в долгах, как по многим другим причинам, так и потому, что должнику всегда необходимо бывает лгать. Кто из горожан заражен проказою или белою болезнию,[47] тот не входит в город и с другими не имеет общения: говорят, что болезнь сия бывает за грех противу Солнца; а чужеземца, страждущего сею болезнию, выгоняют из своей земли, иные же прогоняют даже белых голубей, возводя на них ту же вину. В реку персы не мочатся, не плюют, рук не моют и другим не позволяют, но почитают реки священными.

139. Есть и еще одна примечательность, для персов незаметная, а для нас видная: все имена их, даваемые по телесным свойствам и величию, оканчиваются на одну и ту же букву, у дорян называемую «сан», а у ионян «сигмою»:[48] сею буквою, если вникнуть в имена персидские, оканчиваются не иные так, иные нет, но все единоподобно.

140. Сказанное мною о персах до сего места я знаю достоверно; следующее же сообщается скрытно и как тайна: когда кто умирает из персов, то не прежде погребают его труп, чем он будет растерзан птицею или собакою. Что и у волхвов сие самое водится, я знаю заподлинно, ибо они делают это открыто. Персы труп умершего обмазывают воском, а потом уже погребают в земле. Волхвы же весьма во многом различествуют как от прочих людей, так даже от египетских жрецов: сии последние почитают за скверну убивать что-либо живое, кроме жертвоприносимого, волхвы же своеручно убивают все, кроме лишь собаки и человека,[49] и почитают даже важным подвигом умерщвлять муравьев, змей и прочих пресмыкающихся и летающих тварей. Но обычай сей пусть и останется обычаем, как древле был уставлен, я же возвращусь к прежнему своему повествованию.

141. Итак, как скоро лидяне покорены были персами, то ионяне и эоляне послали к Киру в Сарды послов с изъявлением желания быть его подданными на тех же условиях, на каковых подданствовали Крезу. Но Кир, выслушав сие предложение, рассказал им следующую баснь. Некоторый человек, сказал он, увидевши в море рыб, начал им играть на дудке, думая, что они выйдут на берег; но обманувшись в сей надежде, взял он сеть, забросил ее в воду и вытащил множество рыбы. А увидевши, как они бьются, сказал он рыбам так: «Как играл я вам на дудке, не хотели вы выйти и плясать, так полно же вам плясать и ныне». Баснь сию рассказал Кир ионянам и эолянам потому, что прежде, когда Кир ионянам предлагал чрез вестников своих отложиться от Креза, то они на сие не согласились, а когда предприятие Кирово окончилось успешно, тогда изъявили готовность покорствовать. Так во гневе ответил им Кир. Ионяне же, узнав о сем ответе в городах своих, тотчас стали укреплять их стенами, сами же собрались на совет в Панионион,[50] — все, кроме лишь милетян, ибо с сими одними Кир заключил договор на тех же условиях, как Крез. В сем-то совещании ионяне положили послать в Спарту послов просить помощи.

142. Названные ионяне, коим принадлежит и Панионион, имеют города свои в наилучшем воздухе и климате, какой только нам известен меж людей. С Иониею не можно сравнивать ни стран, лежащих выше ее или ниже, ни к востоку или закату: ибо одни из оных подвержены стуже и сырости, другие страждут от зноя и засухи. Язык у них в употреблении не одинакий, но имеющий четыре наречия. Первый с юга из городов их, Милет, а потом Миунт и Приена, что в Карии, употребляют одно из сих наречий; лидийские Эфес, Колофон, Лебедос, Теос, Клазомены и Фокея с прежде упомянутыми городами в языке не сходствуют, а между собою одинаковы; а из остальных трех городов ионийских два находятся на островах, Самос и Хиос, и один на матерой земле, Эрифры, и из них хиосцы и эрифряне употребляют одно наречие, а самосцы другое, особенное. Таковы суть четыре ионийские наречия.

143. Из сих ионян в безопасности находились лишь милетяне как заключившие с Киром договор; не испытывали страха и те из них, кои обитали на островах, ибо ни финикияне тогда не были еще подвластны персам, ни сами персы мореходством не занимались. Отделились же сии ионяне от остальных не по иной какой причине, а потому, что как весь эллинский народ тогда был слаб, так ионийское племя его из всех было слабейшим и незначительнейшим: кроме Афин, не было в нем ни одного важного города. Посему как афиняне, так и другие ионяне даже зваться ионянами не хотели, избегая сего имени, да и поныне, кажется мне, многие из них его стыдятся. Лишь сии двенадцать городов держались сего имени с гордостию и, построив себе особо святилище, дали ему название Панионион и определили, чтобы никто из других ионян при сем не участвовал; впрочем, никто сего участия и не просил, исключая лишь граждан Смирны.

144. Подобно сему и доряне, обитающие в Пятиградье, прежде называвшемся Шестиградьем, не приемлют в Триопийское[51] свое святилище никого из сопредельных им дорян: более того, они даже из своего числа исключили тех, кои над храмом сим надругались. Ибо издавна было положено на играх, празднуемых Аполлону Триопийскому, чтобы победители в награду получали медные треножники, но из храма их не выносили, а здесь же посвящали их богу; но один гражданин галикарнасский, по имени Агасикл, одержав победу, преступил сей обычай и унес треножник к себе в дом, пригвоздив его к стене. За сию-то вину остальные пять городов, Линд, Иалис, Камир, Кос и Книд, исключили шестой город Галикарнас из своего сообщества: таковое наказание определили они его жителям.

145. А что городов ионийских учреждено было двенадцать, и более принимать они никого не хотели, то причина сему кажется мне та, что, еще обитая в Пелопоннесе, занимали они двенадцать округов, как и ныне выгнавшие их ахеяне занимают двенадцать округов. Первый из сих округов Пеллена, что близ Сикиона, потом Эгира и Эги, где протекает непересыхающая река Крафис, по которой и в Италии названа река, потом Бура, потом Гелика, куда ионяне бежали, разбитые ахеянами,[52] потом Эгий, потом Рипы, потом Патры, потом Фары, потом Олен, где большая река Пир, и потом Дима и Тритеи, кои одни среди названных лежат не у берега. 146. Сии-то двенадцать округов ныне принадлежат ахеянам, а тогда принадлежали ионянам. Вот по какой причине ионийских городов учреждено было двенадцать; а о том, будто сии ионяне суть более настоящие или знатные, нежели другие, говорить глупо, ибо немалая их часть есть евбейские абанты, даже именем не общие с ионянами, примешались к ним и орхоменские минияне, и кадмеяне, и дриопы, и отбившиеся фокидяне, и молоссы, и пеласгийские аркадяне, и доряне из Эпидавра, и другие многие племена. Даже те, кто из афинского вышли пританея и слывут среди ионян благороднейшими, и те жен с собою на поселение не привели, а взяли за себя кариянок, побивши их родителей; за сие-то избиение жены эти приняли между собой, скрепили клятвою и дочерям своим оставили обычай с мужами вместе не есть и по имени оных не звать, потому что те погубили их отцов, мужей и чад и потом лишь взяли себе в жены; а случилось все сие в Милете. 147. Да и царей над собою иные поставили из ликиян, происходивших от Главка, сына Гипполохова, иные из кавконов пилосских, потомков Кодра, сына Меланфова, иные же из обоих сих колен. Впрочем, как они более других держатся имени ионян, так пусть они и будут чистейшими из ионян; вообще же ионяне суть все, происшедшие из Афин и справляющие праздник Апатурий,[53] — не справляют его из всех ионян лишь эфесяне и колофоняне по причине некоего соделанного у них убийства.

148. Панионион же есть священное место в Микале на северной стороне, общим согласием ионян посвященное Посидону Геликонскому; Микале же есть мыс материка, выдавшийся на запад к Самосу. Сюда-то ионяне стекались из всех городов своих совершать празднество, названное ими Паниониями. (Названия празднеств у ионян, как и у прочих эллинов, все оканчиваются одинаково, подобно именам у персов.)[54] Таковы суть ионийские города.

149. Эолийские же города суть Кима (называемая также Фриконидою), Ларисы, Неонтих, Темн, Килла, Нотий, Эгироесса, Питана, Эгеи, Мирина и Гринея. Сии одиннадцать эолийских городов суть древние и находятся на материке; прежде было их двенадцать, но Смирну у них отняли ионяне. Сим эолянам земля досталась лучшая, чем у ионян, но климатом уступающая последней.

150. Смирны же эоляне лишились следующим образом. Жители сего города приняли к себе колофонян, безуспешно возмутившихся и изгнанных из отечества. Тогда-то сии колофонские изгнанники, выждавши день, когда жители Смирны совершали празднество Дионису вне градской стены, заперли ворота и овладели городом. Но как все эоляне стеклись на помощь, то заключен был договор, чтобы ионяне отдали эолянам все домашнее имущество, а эоляне оставили бы Смирну. По исполнении сего прочие одиннадцать городов разобрали между собою жителей Смирны и сделали их своими гражданами.

151. Таковы суть эолийские города, лежащие на матерой земле, исключая лишь находящиеся на горе Иде, ибо оные состоят особо. А из городов, лежащих на островах, пять считаются на острове Лесбосе (ибо шестой город на Лесбосе, Арисбу, поработили мефимняне, хоть и были единокровны с ними), один на Тенедосе и один на так называемых Ста Островах. Лесбияне и тенедяне, подобно ионянам, на островах же обитавшим, страха не испытывали; прочие же эолийские города решились следовать за ионянами, куда сии ни поведут их.

152. Когда ионийские и эолийские послы прибыли в Спарту, а сделано сие было безотлагательно, то избрали они говорить от лица всех фокеянина по имени Пиферма. Сей последний, облекшись в багряницу, дабы более собрать вокруг себя любопытствующих, вышел на средину и говорил долго, побуждая спартанцев к заступничеству. Но лакедемоняне слушать его не стали и в заступничестве ионянам отказали. Послы тогда удалились, лакедемоняне же, их выпроводивши, отправили все же пятидесятивесельное судно с доверенными людьми для дозирания, как мне кажется, всего, что было между Киром и ионянами. Те, пристав к Фокее, послали в Сарды из своего числа знатнейшего мужа, по имени Лакрина, дабы молвить Киру лакедемонские слова: «Никакому городу Эллады не вредить, ибо они того не оставят».

153. Когда посол произнес слова сии, то Кир, сказывают, спросил бывших при нем эллинов, что за люди суть лакедемоняне и сколь много их, что таково говорят с ним? Узнав же о сем, сказал послу спартанскому: «Не боюся таких людей, у коих среди города есть назначенное место, чтоб сбираться и обманывать друг друга под клятвою. Если буду я здоров, то придется им заниматься не несчастием ионян, но своим». В сих словах он бросал попрек всем эллинам за то, что они имеют торжища, на коих производят куплю и продажу, ибо сами персы торжищ вовсе не имеют и торгами не занимаются.

После сего над Сардами поставил он Табала, мужа персидского, а золото Крезово и других лидян препоручил Пактию, мужу лидийскому, сам же выступил в Агбатаны, взяв с собою Креза: ибо ионийские дела нимало не вменял он в первую важность. А занимал его непокорный Вавилон, народ бактрийский, саки и египтяне, против коих он сбирался сам идти в поход, а против ионян послать другого полководца.

154. Тотчас как выступил Кир из Сард, Пактий возмутил лидян против Табала и Кира. Он спустился к морю и, владея всем сардийским золотом, нанял войско и склонил приморских жителей ему сопутствовать. С ними он пришел под Сарды и осадил Табала, запершегося в крепости.

155. Кир, узнав о сем в походе, обратился к Крезу так: «Крез! Каков будет конец этому? Кажется мне, что не престанут лидяне своими тревогами и меня тревожить. Я раздумываю, что лучше всего будет привести их в совершенное рабство. Ибо кажется мне, я ныне поступаю, как если бы кто убил отца и пощадил детей его: тебя, который для лидян больше, чем отец, я увез с собою, а самим лидянам отдал весь их город. Удивляться ли тут, что они от меня отложились?»

Так Кир сказал, что думал; Крез же, опасаясь, чтобы он не разрушил Сард до основания, ответствовал ему так: «Государь! ты правду сказал; однако же не предавайся гневу совершенно и не разрушай древнего города, невиновного как прежде, так и ныне. Прежнее дело делал я и за то ныне плачу головою своею; нынешнему же виною Пактий, коему препоручил ты Сарды. Пусть он и наказан будет; но лидянам даруй прощение. А чтобы они впредь не восставали на тебя и не тревожили бы, сделай такое распоряжение: пошли сказать им, чтобы воинского оружия они у себя не имели, повели им под плащами носить хитоны, а ноги обувать в котурны,[55] прикажи учить детей их лирной игре, пенью и торгашеству, — и невдолге ты увидишь, государь, что из мужчин они сделаются женщинами, и тебе не для чего будет опасаться их возмущения».

156. Таковые меры Крез предлагал Киру, почитая, что сие для лидян не столько пагубно, как если поработить их и продать как невольников. Он и то знал, что если не представит достойной причины, то не убедит Кира переменить его решение, и того боялся, чтоб лидяне, избегнув на сей раз опасности, вновь не отложились бы от персов и не погубили бы себя. Но Кир, обрадовавшись советом Креза, умерил свой гнев и обещал последовать оному. Посему, призвав к себе Мазара, мужа мидийского, он велел лидянам объявить то, что советовал ему Крез; всех же прочих, кои с лидянами вышли против Сард, продать в рабство, а Пактия привести к нему живого.

157. Сделавши в дороге сии распоряжения, Кир поспешил далее в Персию. Пактий же, узнав, что идущее на него войско уже близится, от страха бежал в Киму. Мазар же мидянин с частию Кирова войска пошел на Сарды, но, не нашед уже там Пактия с присными, прежде принудил лидян исполнить повеления Кировы; вследствие же сих повелений лидяне переменили весь образ жизни своей.

После сего Мазар отправил к Киму послов, повелевая выдать Пактия. Кимеяне положили отнестись о сем к прорицалищу, находившемуся в Бранхидах: прорицалище там было издавна, и советоваться с ним и у ионян и у эолян было в обычае, место же сие находится в милетской области выше пристани Панорма. 158. К сим Бранхидам отправивши послов, кимеяне спросили о Пактии, как с ним обойтись богам угодным образом? На таковой вопрос прорицалище ответило: выдать Пактия персам. И кимеяне, получивши сей ответ, приготовились к его выдаче.

Но среди многолюдных сих приготовлений знатный муж кимейский, Аристодик, сын Гераклидов, удержал сограждан своих, ибо не верил ответу прорицалища и полагал, что посланные молвили неправду. Посему отправлены были другие послы вновь спросить о Пактии, в числе коих был и Аристодик. 159. По прибытии в Бранхиды, Аристодик, избранный из всех для вопрошения, обратился к прорицалищу так: «Владыка! к нам пришел под защиту Пактий лидянин, убегая насильственной смерти от персов. Персы требуют его себе, повелевая кимеянам выдать его. Мы же, боясь персидской силы, не посмели выдать просителя прежде, нежели ты ясно скажешь, что нам делать». Так вопросил он; но прорицалище опять изъявило то же повеление, чтоб выдать Пактия персам. Тогда Аристодик с умыслу начал ходить кругом по храму, разоряя воробьев и прочих птиц, свивших себе там гнезда. И на таковое его дело, сказывают, простерся из святилища глас, вещавший Аристодику: «Нечестивейший из смертных! почто дерзаешь на сие? почто из храма изгоняешь моих просителей?» Аристодик, не обинуясь, на сие ответствовал: «Владыка! ты ли сам защищаешь так своих просителей, а кимеянам велишь выдать их просителя?» Прорицалище тотчас же ответствовало: «Воистину велю, да скорее погибнете, нечестивые, и да не приходите впредь вопрошать прорицалище, должно ль выдавать просящих о защите».

160. Кимеяне, известясь о сем происшествии, дабы не погибнуть самим, выдав Пактия, и не быть осажденными от персов, удержав его у себя, выслали его в Митилену. Митиленяне же, когда Мазар прислал послов о выдании Пактия, уж готовы были сделать сие за какое-то воздаяние, но заподлинно о том сказать я не могу, ибо не случилось по сему: кимеяне, узнав о таковом поступке митиленян, послали в Лесбос корабль и перевезли Пактия в Хиос. Здесь, однако, извлеченный хиосцами из храма Афины Градодержицы, был он ими выдан персам, а выдали они его, получив за это Атарней, место в Мисии насупротив Лесбоса. Персы же, принявши Пактия, содержали его под стражею затем, чтобы представить Киру. Однако немалое еще время никакой хиосец никакому богу не смел творить приношений ячменем из атарнейской земли или жертвовать лепешками из атарнейских плодов: все произведения оных мест устранены были от всякого священнодействия.

161. Сим-то образом хиосцы выдали Пактия. А Мазар после сего пошел на тех, кои способствовали оному в осаждении Табала. Всех приенян он покорил и продал в неволю и все поля Меандра прошел своим войском, предав ему оные на разграбление. Таковым же образом поступил он и с Магнезиею; но потом вскоре занемог и умер.

162. По смерти Мазаровой начальство над войском принял Гарпаг, тоже родом мидянин, тот самый, которого Астиаг, царь мидийский, угостил нечестивейшею трапезою и который Киру вспомоществовал к получению престола. Сей-то муж, от Кира назначенный воеводою, по прибытии своем в Ионию начал осаждать города с земляных насыпей:[56] заключив неприятеля в свои ограды, он возвышал насыпи до высоты стен и таким образом овладевал городом. Первый приступ его был к ионийской Фокее.

163. Жители сей Фокеи первые из эллинов начали заниматься дальним мореплаванием и открыли им Адриатику, Тиррению, Иберию и Тартесс; а плавали они не на круглых кораблях,[57] но на пятидесятивесельных. Прибыв в Тартесс, они приобрели любовь царя сей страны, имя которому было Арганфоний, властвовал он над Тартессом восемьдесят лет, а прожил всего сто двадцать лет. Сему владыке так полюбились фокеяне, что сперва он уговаривал их оставить Ионию и поселиться, где угодно, в его владениях, а потом, не могши на то склонить их, дал им денег для обведения города стеною, ибо знал от них, сколь усиливаются над ними мидяне. И сей дар его был щедр, ибо та стена в окружности своей простирается на много стадиев, выстроена же вся она из больших камней, плотно между собою складенных. 164. С таковою-то помощию фокеяне выстроили себе стену.

Гарпаг, придвинув к городу их войско и осадив оный, предложил им, что достаточно будет, если они согласятся сбить со стены один лишь зубец и посвятить царю один дом. Но фокеяне, гнушаясь рабством, ответствовали, что просят себе один день на размышление, чтобы ответить; а в тот день, когда они будут размышлять, пусть он отведет войска от городской стены. Гарпаг отвечал им, что ему понятно, что намерены они сделать, однако он согласен дать им срок на размышление. И как скоро Гарпаг отвел войско свое от стены, фокеяне тотчас спустили в море пятидесятивесельные корабли, взяли на них жен, детей и все свое добро, а особо изваяния богов из храмов и другие священноприношения, кроме медных, каменных и живописных, и, взложив все сие на корабли, взошли на них и отплыли на Хиос. Так-то овладели персы Фокеею обезлюдевшею.

165. Хиосцам фокеяне предложили продать им острова Энусские, но как сии не хотели на то согласиться, опасаясь, что новое сие торжище приведет в упадок собственный их остров, то фокеяне поплыли в Кирн. Ибо в том Кирне еще за двадцать лет перед сим по указу прорицалища построили они город по имени Алалия; Арганфония же в это время не было уже в живых. Отправляясь в Кирн, сперва зашли они в Фокею, перебили персидскую стражу, Гарпагом в городе выставленную, а засим изрекли жестокие проклятия на того, кто из них оставит флот, и сверх сего, опустя в море большой кусок железа, поклялись не прежде возвратиться в Фокею, как когда железо сие всплывет из воды. Но когда уже отплывали они к Кирну, большую часть граждан превозмогли тоска и сожаление о родном городе и о привычных местах, и они, преступив данную клятву, поплыли обратно в Фокею; а оставшиеся верными клятве, снявшись с якорей, от Энусских островов[58] пустились вдаль.

166. По прибытии своем в Кирн, поселились они там вместе с прежними своими выходцами, выстроили храмы и жили пять лет. Но как они всех соседей беспокоили набегами и грабежами, то против них согласным замыслом выступили тирренцы и карфагеняне на шестидесяти кораблях. Фокеяне также вооружили шестьдесят кораблей и пошли навстречу им в Сардонийское море. В том морском сражении фокеяне одержали, как говорится, Кадмейскую победу,[59] ибо сорок кораблей они потеряли, а двадцать оставшиеся стали негодны, потому что у них сворочены были носы. Для сего они опять поплыли в Алалию, забрали там жен, детей и все имущество, какое можно было увезти на кораблях, оставили Кирн и поплыли в Регий. 167. Пленники же с погибших кораблей, каковых досталось карфагенянам и тирренцам гораздо больше, нежели фокеянам, были взявшими выведены на берег и побиты каменьями. После сего у агиллеян все место, где лежали побитые фокеяне, сделалось опасным для проходящих, ибо и люди, и подъяремный и домашний скот делались здесь искалечены, увечны или бессильны. Агиллеяне, желая избавиться от таковой напасти, послали в Дельфы, и пифия велела им делать то, что они и ныне исполняют, а исполняют они богатые поминания по умершим и состязания гимнические и конные.

Таковая участь постигла сих фокеян; остальные же, убежавшие в Регий, двинулись оттуда и построили в Энотрийской земле город, ныне называемый Гиелою.[60] А построили они его, узнав от одного мужа из Посидонии, что пифия повелела им чтить героя Кирна, а не остров сего имени.

168. Так случилось с Фокеею в Ионии. Подобным же образом поступили и жители Теоса: ибо когда Гарпаг городскую стену их обложил земляною насыпью, то все они, взошед на суда, отплыли во Фракию и там построили город Абдеру. Город сей еще прежде был основан Тимесием Клазоменским, но без всякой пользы, ибо фракияне его прогнали; однако теосцы, живущие в Абдере, и ныне чтят его как героя.

169. Сии суть единственные из ионян, которые для избежания рабства оставили свое отечество. Прочие же ионяне (кроме лишь милетян), подобно им, вступали в битву с Гарпагом каждый за свой город и оказывали великую храбрость, но быв побеждены и завоеваны, остались каждый в своей отчизне и исполняли повеления победителя. Милетяне же, как прежде мною сказано, заключивши клятвенный договор с самим Киром, наслаждались спокойствием. Так Иония порабощена была во второй раз. Когда же подпали под Гарпага ионяне, обитавшие на матерой земле, то жившие на островах ионяне, устрашась сего, сами себя предали Киру.

170. Пораженные таковым несчастием, ионяне собрались, однако же, в Панионион, и там, как я слышал, Биант Приенский предложил наиполезнейшее для них мнение, коему если бы они последовали, то благоденствовали бы более всех эллинов. Он советовал им подняться общим походом и плыть в Сардинию, чтобы там построить город, один для всех ионян: так смогут они избавиться от рабства и жить в благополучии, обладая величайшим из всех островов и повелевая другими. Если же останутся они в Ионии, говорил он, то он не видит, как им можно сохранить свободу. Таковое свое мнение объявил Биант, когда ионяне были уже сокрушены; но еще и до сокрушения Ионии полезное мнение сказано было Фалесом Милетским, по предкам финикиянином: предложил он ионянам учредить один общий совет, а быть ему в Теосе, ибо Теос лежит в средоточии Ионии, прочим же городам сохранять свои законы, но считаться селами. Столько-то мудрые советы предложены были ионянам.

171. Между тем Гарпаг, покорив Ионию, пошел войною на кариян, кавниян и ликиян, ведя вместе с собою ионян и эолян.

Из сих народов карияне перешли на матерую землю с островов. Ибо прежде были они подвластны Миносу, назывались лелегами[61] и обитали на островах, не платя никакой дани, сколько мог я узнать из отдаленнейших известий; но коль скоро Минос имел в них надобность, они тотчас сходились на его корабли. Во времена сего Миноса, покорившего себе многие земли и счастливого в войне, карийский народ почитался среди всех народов много знаменитейшим. Карияне суть виновники трех изобретений, кои переняли у них эллины: они первые начали носить на шлемах перья, делать на щитах знаки и приделывать к щитам рукояти, ибо прежде все носили щиты без рукоятей, а держались они на кожаных ремнях, накинутых на шею и на левое плечо. А потом, спустя много времени, карияне были прогнаны с островов дорянами и ионянами и таким образом перешли на матерую землю. Так о кариянах повествуют критяне. Сами же карияне с ними не согласны, а говорят, что с самого начала они жили на матерой земле и всегда звались так, как и ныне. В доказательство того указывают они древний храм Зевса Карийского в Миласах, общий им с мисянами и лидянами как единокровными им, ибо Лид и Мис, говорят они, Кару были братья, и посему храм у них общий, прочие же народы, хотя бы и единоязычные кариянам, к храму тому непричастны.

172. Кавнияне же, напротив, представляются мне коренными жителями своей земли, хотя сами себя и почитают критянами. По языку своему кавнияне близки к кариянам или карияне к кавниянам, сего с уверенностию решить не могу; по обычаям же они весьма отличны от прочих народов и даже кариян. Так, у них почитается превосходным, что и мужья, и жены, и дети большими толпами по возрасту и дружбе сходятся на попойки. Прежде сооружали они храмы для богов иноземных, а потом, переменив свое мнение, вздумали поклоняться одним токмо своим богам, и для того однажды все кавнияне ратного возраста, вооружась, прошли по земле своей даже до пределов Калинды, ударяя копьями воздух и говоря, будто выгоняют иноземных богов. Таковы обычаи кавнийские.

173. Ликияне же издревле происходят из Крита. Ибо в древние времена весь остров сей занят был варварами; и когда о царствовании над Критом заспорили сыновья Европы Сарпедон[62] и Минос, то Минос, одолевши в споре, выгнал Сарпедона с его соумышленниками, и те, выгнанные, прибыли в Азию в землю Милиаду, ибо нынешняя ликийская земля называлась древле Милиадою, насельники же ее звались тогда солимами. Во время же царствования в сей стране Сарпедона приняли они имя термилов, под коим именем и ныне ликияне известны у сопредельных народов. Наконец, когда Лик, сын Пандионов, также изгнан был из Афин братом своим Эгеем и прибыл в землю термилов к Сарпедону, то от имени его в последствии времени сии наименованы были ликиянами. Обычаи у них частию критские, частию карийские, один, однако же, есть собственный, не заимствованный ни от кого: называют они себя не по отцам, но по матерям; если кто спросит у другого, кто он, то сей ответит, что он сын такой-то матери и припомнит имена матери ее и праматери. И если женщина гражданка выйдет за раба, дети признаются благородными, если же муж гражданин, даже первый между граждан, имеет жену иноземку или наложницу, то дети почитаются не гражданами.

174. Из сих народов карияне порабощены были Гарпагом, не оказав никакого знаменитого деяния. И не только карияне ничего не явили достопамятного, но даже ни один из эллинских народов, обитающих в сей стране. Обитают же в ней между прочими и книдяне, поселенцы лакедемонские, коих земля лежит у моря и называется Триопион. Земля сия начинается от полуострова Бибассии и вся окружена морем, за исключением малой части: с северной стороны ее объемлет залив Керамический, а с южной море, что у Симы и Родоса. Малую же вышесказанную часть, шириною не более пяти стадиев, книдяне в то время, как Гарпаг покорял Ионию, предприняли прокопать, дабы место свое сделать островом: тогда вся земля их находилась бы на том острове, поелику с материком она смыкается только там, где находится сей перешеек, ими перекапываемый. И уже великим множеством рук трудились книдяне, как вдруг замечено было, что работники, особливо же разбивавшие скалу, стали ранимы в разные части тела, наипаче же в глаза, и казалось, что не без содействия богов сие делается. Посему отправлены были в Дельфы поверенные вопросить, что такое препятствует в сих работах. Пифия же, как сказывают книдяне, отвечала им трехмерными стихами так:

Получив сей ответ от пифии, книдяне оставили свою работу и Гарпагу, пришедшему к ним с войском, дались без сражения.

175. Педасеяне обитали местность выше Галикарнаса, от моря в стороне; это здесь, когда им и соседам их угрожает какое несчастие, то у жрицы богини Афины вырастает длинная борода: так случалось у них три раза. Сей народ один из всех, обитавших в Карии, несколько времени противился Гарпагу и много беспокоил его, укрепив стеною гору Лиду. Однако и педасеяне со временем были завоеваны.

176. Ликияне же, когда Гарпаг вышел с войском на Ксанфийские поля, выступили против него и сражались доблестно, немногие против многих; быв, однако, побеждены и загнаны в город, они собрали в крепость жен, детей, невольников и все добро свое, подожгли ее, и вся она сгорела; ксанфяне же, совершив сие, поклялись великими клятвами в единодушии, паки выступили против неприятеля и, сражаясь, все погибли. Посему ныне себя называющие ксанфянами ликияне большею частию суть пришельцы, кроме лишь восьмидесяти семейств, ибо восемьдесят семейств в то время случились в отлучке и чрез то остались в живых. Таким образом Гарпаг покорил себе Ксанф. Подобным же образом овладел он и Кавном, ибо кавнияне большею частию последовали примеру ликиян.

177. Между тем как Гарпаг покорял нижнюю Азию, сам Кир вел войну в Азии верхней, приводя под власть свою все народы без исключения. Большую часть его деяний мы пройдем молчанием, а которые стоили ему величайшего труда и наибольше достопамятны, о тех упомянем.

178. Кир, покоривши под свою руку всю матерую землю Азии, обратился войною на ассириян. В Ассирии много есть великих городов; именитейший же и сильнейший всех, в коем по разрушении Нина находился и царский дворец, был Вавилон.

Город сей был вот каков. Он лежит на большой равнине, вид имеет четыреугольный, коего каждый бок мерою во сто двадцать стадиев, так что весь охват города составляет четыреста восемьдесят стадиев. Такова есть величина города Вавилона; а устроен он так прекрасно, как никакой другой город, нам ведомый.

Сперва обведен он рвом глубоким, широким и наполненным водою; а затем стеною, коей ширина имеет пятьдесят царских локтей, а высота двести, царский же локоть на три пальца более обыкновенного. 179. При сем надобно сказать, на что употреблена была земля, вырытая из рва, и каким образом выстроена стена. По мере того как рыли ров, из земли, выносимой из него, делали кирпич и, приготовив достаточное количество оного, обжигали его в печах. Потом, употребляя вместо извести горячий асфальт и прокладывая через каждые тридцать рядов кирпичей слой тростника, сперва обстроивали края рва, а потом таким же образом строили и самую стену. Сверху по краям стены строили смежные башенки, одну к другой обращенные, а на средине оставляли пространства столько, чтобы можно было проехать колеснице четверней. Ворот в стене по всей ее окружности ровно сто, все медные, с таковыми же вереями и перекладинами. На восемь дней пути от Вавилона есть другой город, по имени Ис, а в нем протекает небольшая река того же имени, впадающая в Евфрат; сия-то река вместе с водами своими во множестве приносит комья асфальта, отселе оный и привозим был для сооружения стены в Вавилоне. 180. Вот каковым образом город Вавилон огражден был стеною.

Разделяется город на две главные части, протекает между которыми река, именуемая Евфрат; река сия широка, глубока и быстра, вытекает она из Армении, а впадает в Чермное море. Стена градская концами своими с обеих сторон подходит к реке и оттоле по обоим берегам ее протягивается оградою, также из жженых кирпичей сооруженною. Самый же город обилует строениями в три и четыре жилья и прорезан прямыми улицами как продольными, так и поперечными, идущими к реке. Каждая улица в набережной ограде имеет воротца, столько воротцев, сколько улиц; все они также медные и ведут к самой реке. 181. Стена сия служит бронею Вавилону; а внутри города проходит и другая стена, немногим лишь слабейшая первой, но не столь широкая.

Посредине каждой из двух частей города окружено стенами огромное здание: в одной — царские чертоги с оградою большою и крепкою, а в другой — медновратное святилище Зевса Бела, и при мне еще стоявшее, видом четыреугольное, а размером в два стадия с каждой стороны. Среди сего святилища возвышается крепкая башня размером в один стадий как в длину, так и в ширину; на сей башне воздвигнута другая, а на сей опять другая, числом до восьми башен. Для всхода на башни сии поделаны кругом со всех сторон наружные ступени, посредине же сего всхода устроено место для отдыха, где есть для восходящих скамьи, на коих могут они сидеть. На последней башне выстроен великий храм, а в том храме большое ложе постланное, и пред ним золотой стол. Кумира же никакого в сем месте нет, и из людей никто в нем не ночует, кроме лишь одной женщины из тамошних уроженок, которая из всех избирается к тому Зевсом Белом, как сказывают халдеи,[63] жрецы сего бога.

182. Сии же жрецы говорят, в чем, однако, не уверят меня, будто бог сам приходит в этот храм и покоится на сказанном ложе, как то, по словам египтян, бывает и в египетских Фивах, ибо и там во храме Зевса Фиванского[64] ночует женщина; и ни та, ни другая женщина, говорят, не имеют сообщения ни с какими мужчинами. Подобным же образом и в ликийских Патарах живет прорицательница божия, когда является там бог, — прорицает он там не всегда, но когда является, то жрица на ночь бывает заключаема во храм его.

183. Есть в вавилонском святилище и другой храм, нижний, где находится великое золотое изваяние Зевса сидящего, и пред ним золотой стол, стул и скамья золотые же; на сие употреблено, говорят халдеи, восемьсот талантов сего металла. Подле храма есть золотой жертвенник; и другой есть жертвенник, большой, на коем приносятся взрослые животные, ибо на золотом никаких не позволено жертвовать, кроме сосущих еще молоко. На большем из сих жертвенников халдеи всякий год сожигают тысячу талантов ладану, когда свершают богу сему празднество. Был некогда в сем святилище и еще кумир из литого золота, вышиною в двенадцать локтей, но я его не видал, а говорю, что слышал о нем от халдеев. Умышлял на сей кумир Дарий, сын Гистаспа, но взять не осмелился, а взял его Ксеркс, сын Дария, умертвив жреца, воспрещавшего ему трогать сей кумир с места его. Таковы суть украшения сего храма; кроме же того, находится в оном много и частных приношений.

184. В Вавилоне сем царствовали многие цари, о коих будет упомянуто в повествовании об Ассирии; они-то и украсили стены и капища.

В числе сих царей были и две женщины. Первая, которая царствовала пятью поколениями прежде другой, называлась Семирамидою.[65] Она устроила славные плотины на равнине, а прежде того река разливалась по всем полям соседним.

185. Вторая после сей царица называлась Нитокридою,[66] и она была разумнее первой. Она не только оставила по себе памятники, о коих будет сказано, но и приняла все посильные меры против мидян, ибо видела, что власть их велика и не утихает, но захватывает и города ассирийские, между коими и Нин. Прежде всего реку Евфрат, протекающую через Вавилон, которая прежде имела прямое течение, Нитокрида, вырыв выше города каналы, сделала столь извилистою, что река сия к одной из ассирийских деревень даже трижды течением своим возвращается; а деревня сия называется Ардериккою, и доселе кто от нашего моря едет в Вавилон, тот, плывучи Евфратом, в три дня три раза проезжает одну и ту же сию деревню. Таково было ее первое дело. Потом на обоих берегах реки насыпала она вал удивительной высоты и ширины; а гораздо выше Вавилона выкопала водоем для озера неподалеку от реки, в глубину — доколе вода не выступила, в ширину же — на четыреста двадцать стадиев по окружности; и вся земля, из него вырываемая, употреблялась на укрепление речных берегов, а когда оно было вырыто, то края его были обведены нарочно для того привезенными камнями. Обе сии работы, извиение реки и изрытие озера, сделаны были для того, чтобы река от многих изгибов текла медленнее, и суда, идущие в Вавилон, имели ход косвеннее, и чтобы тем судам предстояла длинная около озера излучина. А производились они с той стороны, с которой был проход и кратчайший путь из Мидии, дабы мидянам труднее было проникать и узнавать о делах ее.

186. Таковые постройки были выложены из вырытого озера; а вдобавок к сим явилась из него вот какая польза. Поелику город разделен был на две части рекою, посредине его протекающею, то при прежних царях не иначе можно было переправляться с одной стороны на другую, как на судах, что, как думаю, было беспокойно. Нитокрида и сие предусмотрела, и по ископании озерного водоема оставила от трудов своих еще и следующий памятник. Повелено было заготовить предлинные камни, и когда они были истесаны, а водоем выкопан, то она все течение реки совратила в сие выкопанное место; и по мере того как сие место наполнялось водою, прежнее русло становилось сухо. В сие-то время не только берега реки во всем городе и спуски в реку от всех воротцев были выложены жженым кирпичом точно так, как и ограда речная, но и на самой середине города из приготовленных камней выстроен был мост, в котором камни были связываемы между собою железом и свинцом. С наступлением дня на том мосту прокладывали четыреугольные бревна для перехода вавилонянам, на ночь же бревна сии снимались, дабы бродящие по ночам не обкрадывали друг друга. Когда же и выкопанное для озера место наполнилось из реки водою и мост приведен был к окончанию, то Евфрат опять введен был в прежнее свое русло вместо озера, а вырытое место сделалось болотом, как то, по-видимому, и предполагалось, вавилоняне же получили устроенный мост.

187. Царица сия известна и по некоторому обману, ею выдуманному. Над самыми многолюдными градскими воротами, на самой вершине оных она повелела соорудить для себя гробницу, а на той гробнице вырезать следующие слова: «Кто из вавилонских царей после меня нуждаться будет в деньгах, тот открой сию гробницу и возьми, сколько надобно; а не нуждаясь, не открывай, ибо пользы не будет». Гроб сей оставался неприкосновенным, доколе царствование не перешло к Дарию. Дарию же в тягость показалось и воротами не ходить, и лежащих денег не брать, хотя они на то сами напрашивались; а воротами он не ходил того ради, чтобы труп не оказывался над головою проходящего. Итак, открыл он гробницу, но денег в ней не нашел, а нашел труп и следующие слова: «Если бы ты не был ненасытен и злокорыстен, то не стал бы открывать убежища мертвецов». Такова, как сказывают, была сия царица.

188. На сына сей-то царицы, по родителю своему звавшегося Лабинетом и владевшего Ассирийскою державою, и пошел войною царь Кир. А великий царь ходит на войну, взявши из дому достаточный запас хлеба и скота, а сверх сего даже воду из реки Хоаспа, протекающей в Сузах, из коей одной пьет он, и ни из какой другой; сию воду из Хоаспа, перекипяченную и налитую в серебряные сосуды, повсюду возят за царем на многих четыреколесных повозках, запряженных мулами.

189. Выступивши в сей поход против Вавилона, Кир пришел к реке Гинду. Река сия имеет источники в горах Матианских, протекает чрез страну Дарданскую и впадает в реку Тигр, а она течет мимо города Описа и впадает в Чермное море. Между тем как Кир старался переправиться чрез названный Гинд, чрез который не иначе переправляются, как на судах, вдруг один из его белых священных коней от задора прыгнул в реку, чтобы переплыть ее, но река поглотила и умчала его. Кир весьма прогневался на таковую дерзость реки и поклялся сделать ее так мелкою, что даже женщина будет переходить оную, не замоча колен. Произнесши сию клятву, он оставил поход против Вавилона, а войско разделил надвое; потом протянутыми веревками он назначил место ста восьмидесяти рвам от каждого берега реки во всех направлениях; а потом, распределивши войско, велел ему копать. Так трудом великого множества людей свершил он свое предприятие; однако ж на работу сию употреблено было все лето.

190. Наказавши реку Гинд разделением ее на триста шестьдесят каналов, Кир следующею весною снова выступил против Вавилона. Вавилоняне, исполнившись, ожидали его и, как скоро приближился он к городу, вступили с ним в сражение, но были побеждены и прогнаны в город. А как они давно уже знали Кира владыкою небездеятельным и зрели его нападающим на все народы без различия, то у них были снесены в город припасы на много лет, и посему осада их нимало не заботила. Кир, напротив, находился в затруднении, ибо время проходило многое, а дела его не имели никакого успеха.

191. Посему другой ли кто подал ему совет в затруднении,[67] сам ли он то придумал, но распорядился он так. Расположив одну часть своего войска по реке там, где она втекает в город, а другую ниже, где она из него выходит, приказал он воинам, как увидят, что можно перейти ее вброд, войти тем местом в город. Сделав сии распоряжения и повеления, сам он отступил с слабейшею частию войска к озеру; а прибыв туда, сделал он то же, что и вавилонская царица сделала с рекою и озером. Именно, отведши реку чрез ров в озеро, которое тогда было болотом, он прежнее русло ее сделал удобным к переходу, осушив оное. А те персы, кои поставлены им были при реке Евфрате, дождались, чтобы вода в нем опустилась по бедро человеческое, и тотчас бросились на Вавилон. Если бы вавилоняне наперед знали или заметили сие Кирово предприятие, то не попустили бы персам войти в город и погубили бы их жестоким образом: ибо, заперши все воротца, ведущие к реке, и занявши обе ее набережные ограды, они взяли бы неприятеля, как в вершу. Ныне же персы предстали им внезапно; а по великой обширности города (сказывают его обыватели), когда окраины были уже взяты, то в срединной его части народ о сем еще не знал и предавался пляске и забавам, ибо время случилось праздничное, — доколе не узнал своей беды. Таким-то образом взят был Вавилон в первый раз.

192. Сколь велико богатство вавилонян, я удостоверю в том как многими другими, так и вот каким доводом. Вся земля, коею великий царь управляет, не только платит подати, но и распределена для продовольствования его самого и войска: и вот, из двенадцати месяцев в году четыре кормит его область вавилонская, а восемь — остальная часть Азии. Таким образом, страна сия обладает третьей частию богатства всей Азии. И наместничество сей страны (а наместничество у персов называется сатрапиею) гораздо доходнее всех других наместничеств. Тритантехм, сын Артабазов, коему удел сей был отдан царем, всякий день сбирал с нее полную артабу серебра, артаба же есть мера персидская, содержащая большую аттическую меру с тремя малыми мерками. Лошадей у него было собственных, кроме боевых, восемьсот жеребцов и шестнадцать тысяч кобылиц, ибо каждый жеребец припускался к двадцати кобылицам; а индийских собак содержалось такое множество, что в поле были четыре большие деревни, другой подати не платившие, а только продовольствовавшие сих собак. Таковы доходы наместника вавилонского.

193. Земля же Ассирийская дождем орошается мало, и его достает лишь для прорастания хлебного; поднимается же хлеб и созревает лишь поливкою из реки, но не так, как в Египте, где сама река наводняет нивы, а руками и водочерпными машинами. Ибо вся область вавилонская изрыта каналами, из коих величайший даже судоходен, а ведет он из Евфрата в сторону зимнего солнца к реке Тигру, при которой стоит город Нин. Из всех стран, нам известных, сия имеет почву самую хлебородную; и хотя древесных плодов она даже и зародыша не производит ни смоковниц, ни винограда, ни маслины, но для хлеба так способна, что зерна всякий год приносит сам-двусот, а в счастливейшие годы сам-трисот. Листья у пшеницы и ячменя там имеют по четыре пальца ширины; а что просо и кунжут высотою там бывают с дерево, о том я хоть и знаю, но не упомяну, ведая заподлинно, что кои не бывали в вавилонской земле, те и о плодах сказанному не поверят. Оливного масла там не употребляют, но приготовляют кунжутное. Финиковыми пальмами засажены там все поля, а из них большая часть плодоносна и дает и пищу, и вино, и мед; их выращивают так же, как смоковницы, причем плоды мужских пальм (как зовут их эллины) привязывают к пальмам плодоносным, дабы смоквенная мошка,[68] проникши в плод, привела его в зрелость и не дала отпасть, — смоквенные же мошки гнездятся лишь в плодах мужских пальм, так же как и в диких смоквах.

194. Величайшее же для меня в стране сей диво, после самого города, есть то, о коем я сейчас скажу. Суда у вавилонян, ходящие по реке в Вавилон, круглы и сделаны из кож.[69] Судоходцы, нарубивши ивовых ветвей в Армении, что над Ассирией, делают из них ребра для судна, обтягивают оные снаружи выделанными кожами, служащими вместо дна, ни носа не завостряя, ни кормы не суживая, но все закругляя, как щит; и наполнив сие судно соломою, пускают с товарами на реку, а товар обычный суть бочки с финиковым вином. Управляется судно двумя веслами, коими стоя гребут двое гребцов, один тянущий весло свое к себе, другой толкающий от себя. Суда сии строятся и весьма большие, и малые; величайшие из них возят грузу пять тысяч талантов. Но во всяком судне бывает живой осел, а в больших судах и больше; и вот, приплыв в Вавилон и выложив товары, судоходцы продают остов своего судна и солому, а кожи навьючивают на ослов и гонят их назад в Армению. Ибо против реки плыть нет никакой возможности по причине ее быстроты; для сего и суда делаются не из дерева, а из кож. А пригнавши ослов назад в Армению, строят новые суда тем же образом. Вот каковы у них суда.

195. Одеваются ассирияне следующим образом: с исподу надевают одежду льняную, простирающуюся до пят, на нее — другую, шерстяную, сверху же накидывают белый плащ. Обувь у них местная, похожая на сандалии беотийские. Волосы они отращивают, головы обвязывают митрами и все тело умащают миром. Каждый носит перстень с печатью и рукодельный посох, а на том посохе выделано или яблоко, или роза, или лилия, или орел, или что другое: без таковой приметы посохи у них не в обычае. Таково их обращение с телом.

196. Обычаи же у них вот каковы. Разумнейший из них, по мнению моему, есть тот, который, сказывают, водится и у энетов иллирических.[70] В каждой деревне однажды в год собирали всех девиц, достигших выданья, и выводили их на назначенное место, а вокруг сбиралась толпа мужчин. Глашатай каждую из них выводил на середину и продавал, начиная с красивейшей всех; как она бывала продана за дорогую цену, он возглашал другую, красотою ближайшую к первой, и так далее. Продавались они с тем, чтоб на них жениться. Богатейшие из женихов вавилонских наперерыв один пред другим торговали самых красивейших невест, женихи же из простого народа не искали в невестах пригожества и с деньгами брали и непригожих. Именно, по распродаже всех девиц красивейших глашатай выводил самую безобразнейшую или калеку и возглашал, не пожелает ли кто взять ее за себя с наименьшим при ней приданым; и кто соглашался на наименьшее, тот ее и уводил. Приданые же деньги составлялись от выкупа за пригожих девиц: так красивые пособляли выйти замуж безобразным или калекам. А выдавать свою дочь по желанию своему не дозволялось, и уводить купленную девицу без поруки тоже: надлежало жениху представить поручителей, что он точно женится на ней, и потом лишь уводить ее. Если же не сходились жених с невестою, то закон предписывал взятые деньги возвратить. К сей продаже приходить дозволялось по желанию и из других деревень. Вот каков был превосходнейший сей обычай, но ныне он уже оставлен. А выдумано в недавние времена совсем другое средство, чтобы дочери ассириян не были обижаемы и уводимы на чужую сторону: именно, как после завоевания их пришли они в захудание и разорение, то ныне всякий простолюдин, угнетаемый нуждою, дочерей своих отдает на блуд.

197. Другой мудрый обычай у ассириян следующий. Врачами здесь не пользуются, а кто заболел, тех выносят на площадь, и прохожие, подходя к больному, расспрашивают его о его болезни; и сам ли кто страдал когда подобною или другою видел страждущего оною, всякий, расспросивши, дает наставления, каким кто способом от нее избавился или видел избавившимся другого. А пройти мимо больного никому не позволяется, не спрося, какою он страдает болезнию.

198. Погребение у них полагается в меду, погребальные же плачи близко сходны с египетскими. А совокупясь с женою, вавилонянин всякий раз садится пред зажженным ладаном, и то же в другом месте делает жена его; поутру же омываются оба и не прикасаются ни к какому сосуду прежде, нежели омоются. Сему обычаю следуют и аравитяне.[71]

199. Постыднейший же из обычаев вавилонских есть следующий.[72] Каждая вавилонская женщина однажды в свою жизнь должна воссесть во храме Афродиты для совокупления с чужеземцем. Впрочем, многие женщины, гордясь богатством своим, не хотят с другими смешиваться и для сего ездят в крытых повозках при множестве прислужниц, а пред храмом лишь останавливаются. Большая, однако, часть поступает так: женщины садятся в ограде, посвященной Афродите, повив голову венком из вервия, и одни приходят, другие уходят, а между ними по веревке проведены многие проходы, по которым ходя, чужеземцы выбирают себе женщин. И коль скоро какая женщина там села, то не прежде уже уходит домой, как когда кто-либо из чужеземцев, бросив ей на колена денег, совокупится с нею вне храма. А бросая деньги, должен он сказать: «Призываю о тебе богиню Милитту», Милиттою же у ассириян называется Афродита. Денег же сих сколько бы ни было, отвергнуть их женщина не вправе, ибо деньги сии почитаются священными; но должна идти за первым, кто их бросит, и не презирать никого. Сим совокуплением отдает она священный долг богине, а затем удаляется домой, и с сего времени, сколь бы великие дары кто ни предлагал ей, успеха не получит. Кто из женщин хороши лицом и статью, те возвращаются домой скоро, а кто безобразны, те подолгу дожидаются, пока смогут исполнить обычай, иные даже по три и по четыре года. Подобный сему обычай ведом и в некоторых городах на Кипре.

200. Таковы суть обычаи у вавилонян. А есть между ними три колена, кои ничего больше не едят, кроме рыбы. Поимавши рыбу, сушат ее на солнце, а потом приготовляют следующим образом: кладут в ступу, толкут пестами, просеивают сквозь полотенце, а потом или делают из нее толченики, или пекут, как хлеб.

201. Покоривши Кир и сей народ, вознамерился далее привести под свою державу массагетов. Сей народ, почитаемый великим и мужественным, обитает к востоку солнца за рекою Араксом, супротив исседонов.[73] Некоторые говорят, что массагеты суть народ скифский.

202. Об Араксе же иные говорят, что он более, иные — что менее Истра и что на нем находится много островов, величиною как Лесбос. А на тех островах живут люди, кои летом питаются всякими кореньями, выкапываемыми из земли, плоды же древесные созревшие собирают, сохраняют и кормятся ими зимою. Есть у них и другие деревья, коих плоды употребляют они особенным образом: сошедшись толпою и разведя огонь, садятся около него в кружок и плоды сии бросают в пламя. Обоняя же плод, горящий в огне, они от запаху делаются пьяными точно так, как эллины от вина, и чем больше брошено плодов, тем пьянее, а наконец пускаются плясать и петь. Таков-то, сказывают, образ их жизни. А река Аракс вытекает из гор Матиенских, как и тот Гинд, который Киром разделен на триста шестьдесят каналов; устьев же она имеет сорок, но все они, кроме лишь одного, теряются в болотах и топях, а в тех болотах и топях будто бы живут люди, питающиеся сырою рыбою и вместо одежды употребляющие кожи тюленьи. Одно лишь устье Аракса, не смешиваясь с болотами, течет в Каспийское море.

Каспийское же море существует само собою, не сообщаясь ни с каким другим. Ибо и то море, по коему плавают эллины, и то, что за Геракловыми столбами именуется Атлантическим, и то, которое Чермное, составляют по-настоящему единое море. 203. Каспийское же от него совсем отделено; и в длину оно простирается на пятнадцать дней гребного плавания, в наибольшую же ширину на восемь дней.

От сего моря на запад простирается Кавказ, из всех гор пространнейшая и высочайшая. В том Кавказе народы живут многоразличные, а питаются большею частию от диких плодов. Сказывают, что в лесах сих есть такие деревья, коих листья, истерши и смешав с водою, употребляют для изображения на платье узоров, и узоры те не отмываются, но стареются вместе с тканью, словно были в ней вытканы. А совокупление у тех людей будто бы открытое, как у скотов.

204. Сей Кавказ облегает названное Каспийское море с запада; к востоку же солнца простирается равнина необозримой обширности. Сей-то великой равнины немалую часть занимают те массагеты, на коих Кир весьма желал идти войною. Многие и важные причины побуждали его к сей войне: во-первых, его происхождение, коим почитал он себя превыше человека, во-вторых же, ратное счастие, ибо, куда ни обращал он свое оружие, никакой народ не мог избегнуть его силы.

205. В сие время над массагетами царствовала женщина по смерти мужа своего, имя же ей было Томирида. К ней-то Кир послал со сватаньем, как бы желая иметь ее женою; но Томирида, поняв, что не ее, а царство массагетское желает он получить, отказала в сем предложении. Не успев в своем намерении коварством, Кир открыто пошел войною на массагетов, устремясь к Араксу, и начал на реке наводить мосты для проведения войска и строить башни на судах для переправы.

206. Когда Кир занимался сими работами, Томирида послала сказать ему следующее: «Царь мидийский! перестань хлопотать, о чем хлопочешь: ты не ведаешь, в пользу ли тебе те хлопоты. Оставь же их, царствуй в царстве своем и нам попусти властвовать над подвластными. Если же ты не желаешь последовать сим советам и все тебе лучше, нежели спокойствовать, если так велика твоя охота померяться с массагетами, — пусть так: оставь труд наводить мост через реку и вступи в нашу землю, мы же отойдем от реки на три дня пути. Если же ты лучше хочешь нас принять в свою землю, то сам поступи таким же образом».

Кир, услышав сие, созвал первых персидских вельмож и, собрав их, предложил на общее рассуждение, что делать в сем случае. Все были одного мнения, полагая лучшим Киру принять Томириду с ее войском в свои владения. 207. Но Крез Лидийский, который тоже был на совете, не одобрив сего мнения, предложил противное, сказавши так: «Государь! я уже и прежде сказывал тебе, что с тех пор, как Зевс меня тебе предал, долгом поставляю по силам своим отвращать от дома твоего всякую оплошность. Бедствия мои стали мне уроком. Если ты мнишь себя бессмертным и войско свое таковым же, то бесполезно будет объявлять тебе мое мнение; если же признаешь человеком и себя и подвластных тебе, то знай, что дела человеческие находятся в некотором круговращении, и оно не терпит, чтоб одни и те же люди всегда были счастливы. И вот я имею о предложенном деле мнение, противное объявленному здесь. Если пожелаем мы принять неприятелей в землю сию, то вот какая предлежит тебе в том опасность: если будешь побежден, потеряешь все царство, ибо ясно, что массагеты, победив, назад не побегут, но вторгнутся в твои владения; если же победишь, то не настолько, как если бы, перешел реку, победил ты массагетов на их земле и преследовал бегущих, ибо только так, в противность первому случаю, победив, ты прямо двинешься в царство Томириды. Сверх сего, постыдно и несносно для Кира, сына Камбисова, уступить женщине и отойти пред нею вспять. Итак, мне кажется, что ты должен перейти реку, следовать за отступающими и потом попытаться победить их вот каковым образом. Поелику массагеты, как я слышу, благ персидской жизни не ведают и в больших наслаждениях не искушены, то предложим им в нашем стане пиршество: убьем и приготовим для них, не жалеючи, множество скота, выставим в чашах вдоволь чистого вина и всякого рода съестного; а после сего, оставив самую худую часть войска, прочие пусть отступят назад к реке. Если я в том не обманываюсь, неприятели, увидев столько всяких благ, бросятся на них, и тогда-то нам представится случай к оказанию великих подвигов».

208. Таковы были два сии противные мнения. Тотчас Кир отринул первое, принял Крезово и Томириде повестил удалиться, ибо он пойдет к ней через реку сам. Та, по обещанию своему, удалилась; Кир же, предав Креза в руки сыну своему Камбису, коему препоручил царство, и наказав сыну чтить его и благотворствовать, хотя бы поход на массагетов и не был удачен, отправил их в Персию, сам же с войском своим перешел через реку.

209. Перешед же чрез Аракс, Кир в первую же ночь на массагетской земле увидел следующий сон. Привиделся ему старший из Гистасповых сынов с крылами на плечах, из коих одним осенял Азию, другим Европу. У Гистаспа же, сына Арсамова из дома Ахеменидов, старший сын был Дарий, а было ему не более двадцати лет, и оставался он в Персии как не имевший еще воинского возраста. Кир, проснувшись, размышлял сам с собою о сновидении; и как оно казалось ему важным, то он призвал к себе Гистаспа и наедине ему сказал: «Гистасп! сын твой замечен в измене мне и моей власти; а почему я сие знаю с уверенностию, расскажу тебе. Боги обо мне имеют попечение и наперед дают мне знать обо всем, чему должно случиться: и вот, в прошедшую ночь видел я во сне старшего сына твоего с крылами на плечах, из коих одним осенял он Азию, другим Европу. Сновидение сие без всякого сомнения означает не иное что, как измену мне твоего сына. Воротись же в Персию, сколь можно скорее, и устрой, чтобы, когда и я вернусь, покорив сию страну, он представлен был мне для допроса». 210. Говоря так, Кир полагал, что Дарий на него злоумышляет; божество же предзнаменовало ему, что он сам умрет в той стране, а царство его перейдет к Дарию.

Гистасп Киру отвечал сими словами: «Царь! не родиться бы лучше тому персу, который злоумыслит на тебя! если же родился таковой, да погибнет он немедленно! Не ты ли персов из рабов сделал свободными, из подвластных другим сделал повелителями всех? Если сновидение возвещает тебе, что сын мой умышляет против тебя небывалое, то я предаю его тебе: сделай с ним, что тебе угодно». Так ответствовав, Гистасп переправился через Аракс и возвратился в Персию, дабы для Кира взять под стражу сына своего Дария.

211. Кир же, отошедши от Аракса на один день пути, исполнил все по Крезову совету, а потом опять ушел к Араксу с настоящею силою войска, оставивши в стане худшую его часть. По отбытии его третья часть войска массагетского напала на тот стан, перебила не без сопротивления оставленных Киром воинов и, увидев приготовленный стол, расположилась пировать, как после победного одержания, а насытясь пищею и вином, полегла спать. Тогда-то персы, ударив на них, многих перебили, а больше того взяли в плен, и между прочими сына Томириды, воеводу массагетского, имя коему было Спаргапис.

212. Томирида, узнав, что сталось с войском и сыном ее, послала сказать Киру так: «Кир, ненасытный кровию! не превозносись своею победою! Лозным плодом, коего исполнясь, вы толико беснуетесь, что поглощая телом вино, изблевываете устами неподобные слова, сею хитрою отравою, а не битвою и воинскою храбростию одолел ты сына моего. Ныне же прими совет мой, от чистого усердия предлагаемый: отдай мне сына моего и тогда выйди из страны сей без возмездия за надмение над третьею долею войска массагетского. Если же ты сего не сделаешь, клянусь Солнцем, владыкою массагетов, сколь ты ни ненасытен, насытить тебя кровию».

213. Кир, однако, сих слов нимало не уважил. Спаргапис же, сын царицы Томириды, избыв хмель и уразумев, в каком находится несчастии, просил Кира освободить его от оков, и Кир согласился; но как скоро тот, освобожденный, стал опять владеть своими руками, он умертвил себя. Такова была его кончина.

214. Томирида же, поелику Кир не внял ее словам, собрала всю силу свою и напала на него. Сражение сие, как я полагаю, было жесточайшее, какое только бывало между варварскими народами. Оно, как я слышал, происходило следующим образом. Сперва, став на расстоянии, враги метали между собою стрелы; потом, по истощении стрел, схватились драться копьями и кинжалами; долго продолжалась таковая битва, и никто не хотел бежать; наконец, массагеты одержали верх. Большая часть войска персидского полегла на месте, и сам Кир скончал здесь жизнь свою,[74] а царствования его было тридцать лет без года. Томирида же, наполнив кожаный мех человеческою кровью, приказала между побитыми персами отыскать тело Кирово; а отыскав, погрузила голову его в тот мех и, издеваясь над мертвым, сказала: «Ты меня погубил, хоть я жива и победила тебя, ибо ты лишил меня сына гнусным образом; я же тебя, как и угрожала, насыщу теперь кровию». О кончине Кира повествуется многообразно, но сие повествование для меня всего убедительнее.

215. Массагеты же одежду носят подобную скифской, а воюют и на конях и пешие, ибо равно искусны в том и другом. Они суть лучники и копейщики, но также носят бердыши. Золото и медь они на все употребляют:[75] медь на копья, стрелы и бердыши, а золото на уборы головы, поясы и перевязи. Равным образом и коням своим они грудь облагают медными латами, а узды, повода и бляхи украшают золотом. А железа и серебра вовсе не употребляют, ибо их нет в той стране, меди же и золота там великое изобилие.

216. Обычаи у них следующие. Жену имеет каждый, но пользуются женами они сообща: эллины сие приписывают скифам, но то не скифы делают, а массагеты. Кто из них пожелает жены, тот перед ее повозкою вешает свой колчан и соединяется с нею безбоязненно. Предел жизни у них не назначен, но когда кто весьма уже состареется, то все сродники, сойдясь, закалают его вместе с разным скотом и, сварив их, поедают: сия участь почитается ими счастливейшею. Кто же умрет от болезни, того не едят, но зарывают в землю, почитая несчастием, что он не дожил до заклания. Они ничего не сеют, но живут скотом и рыбою, коею обилует река Аракс, а пьют молоко. Из богов же почитают только Солнце, коему жертвуют коней, полагая, что быстрейшему из богов подобает в дань быстрейшее из животных.