I. (2) Наутро начальники, собравшись, стали удивляться, почему это Кир и не посылает никого указать, что надо делать, и сам не появляется. Решено было собрать, что осталось, вооружиться и идти вперед до встречи с Киром. (3) Они готовы были уже выступать, и солнце взошло, когда прибыл Прокл, правитель Тевтрании, сын лакедемонца Дамарата,[221] и Глус, сын Тамоса. Они сказали, что Кир погиб, а Арией, бежав, находится с остальными варварами на той стоянке, откуда вышли позавчера, и велит сказать, что сегодняшний день ждет их, если они намерены прийти, а назавтра уйдет в Ионию, откуда прибыл. (4) Услышав такое, начальники и все греки, когда об этом узнали, опечалились. А Клеарх сказал: «Если бы Кир остался жив! Но коль скоро он умер, объявите Ариею: мы победили царя и, как видите, больше никто с нами не воюет; не подоспей вы, мы пошли бы на царя. Пусть Арией знает, что если он придет сюда, мы его возведем на царский престол: кто выиграл сраженье, тому и править». (5) Сказав так, он отпустил гонцов и с ними отправил лакедемонца Хейрисофа и фессалийца Менона: этот Менон, связанный с Ариеем дружбою и гостеприимством, сам того захотел.

(6) Они ушли, Клеарх остался. Войско кормилось, как могло, вьючными животными, закалывая быков и ослов. Что до топлива, то за ним надо было отойти недалеко от строя, на место вчерашней битвы: в огонь шли стрелы, которых там было полно, потому что перебежчиков от царя греки заставляли стрелы выбрасывать, а также плетеные щиты и египетские деревянные; много было и пик, и повозок, и унести их было нетрудно. На таком топливе варили мясо и кормились им в тот день.

(7) Время близилось к тому часу, когда торговая площадь наполняется; тут-то пришли гонцы от царя и Тиссаферна, все варвары и с ними один грек — Фалин; он состоял при Тиссаферне и был у него в почете, потому что выдавал себя за знатока строевого дела и боя с оружьем. (8) Придя и созвав греческих полководцев, они говорят, что царь, одержав победу и убив Кира, повелевает грекам сдать оружье и прийти к его дверям испросить, если смогут, милости. (9) Так сказали царские гонцы, греки же выслушали их с негодованьем, а Клеарх сказал, что не победителям сдавать оружье. «Вы сами, — сказал он начальникам, — ответьте им, что сочтете самым лучшим и достойным, а я сейчас приду». Кто-то из прислужников позвал его взглянуть на вынутые внутренности жертв, которые он как раз приносил.

(10) Тогда Клеанор аркадец, старший из всех, отвечал, что они скорей умрут, чем сдадут оружье. Проксен фиванец сказал: «Я, Фалин, не пойму, требует ли царь оружье как победитель или же как дар в знак дружбы. Если как победитель, то зачем ему просить вместо того, чтобы прийти и взять? Если же он желает нас убедить, пусть скажет, что получат воины, сделав так ему в угожденье». (11) На это Фалин сказал: «Царь считает, что победил, убив Кира. Кто будет спорить с ним теперь за власть? И вас он числит своими пленниками, потому что вы в глубине его страны, среди непроходимых рек, и он может повести на вас столько людей, что, даже выдай он вам их, вы не сможете всех перебить». (12) После этого стал говорить афинянин Феопомп: «Теперь, ты сам видишь, Фалин, у нас не остается ничего хорошего, кроме оружья и доблести. Если мы сохраним оружье, то и доблесть, я думаю, нам пригодится, а отдав его, мы лишимся и жизни. И не думай, будто мы отдадим вам то единственное хорошее, что у нас есть, — нет, мы и его сохраним, и сразимся за прочие наши блага». (13) Услышав такое, Фалин засмеялся и сказал: «Да ты, юноша, я вижу, философ и говоришь не без приятности. Знай только, что ты прост, коли думаешь, что ваша доблесть возьмет верх над царским могуществом». (14) А некоторые другие, как рассказывают, обнаруживая слабость, говорили, что и Киру они были верны, и для царя могут быть весьма ценны, если он захочет стать им другом. Захочет ли он идти походом на Египет[222] или еще что-нибудь, они ему помогут.

(15) Тут пришел Клеарх и спросил, дан ли уже ответ. Фалин вмешался и сказал: «Одни, Клеарх, говорят одно, другие другое. А ты что нам скажешь?» (16) Клеарх ответил: «Я, Фалин, рад видеть тебя, и все остальные, полагаю, тоже. Ведь ты — грек, и мы также, все, кого ты видишь. И при нынешних обстоятельствах мы хотим с тобою же посоветоваться: как поступить с тем, о чем ты говоришь? (17) Ради богов, посоветуй нам, кто кажется тебе самым лучшим и достойным, — и пусть твой совет навеки принесет тебе почет, чтобы всегда говорили, что вот Фалин, посланный от царя к грекам с приказом сдать оружье, на их просьбу о совете посоветовал им то-то. Знай, что о тебе непременно будут говорить по всей Греции, если ты дашь нам совет». (18) Клеарх наводил его на ответ, желая, чтобы и он, царский посол, посоветовал не сдавать оружья и оставить себе хоть какую-то надежду на спасенье. (19) Но Фалин уклонился и вопреки ожиданью сказал так: «Если у вас есть хоть десятитысячная доля надежды спастись через войну с царем, я советую вам не сдавать оружья, если же никакой надежды спастись вопреки воле царя нет, я советую вам спасаться, как можете». (20) А Клеарх на это сказал: «Это ты так говоришь. А от нас передай вот что: мы думаем, что если надо нам быть царю друзьями, то как друзья мы большего будем стоить с оружьем, чем без него, а если придется воевать, то и воевать лучше с оружьем, чем без него». (21) Фалин же сказал: «Так я и передам. Но царь велел мне сказать еще одно: если вы останетесь на месте, будет у вас с ним перемирие, если двинетесь назад или вперед, — война. Скажите нам и это: останетесь ли вы, чтобы было перемирие, или объявить мне от вашего имени войну?» (22) Клеарх сказал: «Передай, что и об этом мы думаем так же, как царь». — «Что это значит?» — спросил Фалин. И Клеарх ответил: «Если мы остаемся — перемирие, а двинемся вперед или назад, — война». (23) Тот снова спросил: «Так перемирие или война, что мне сказать?» И Клеарх снова ответил: «Останемся — перемирие, двинемся вперед или назад — война». А что он намерен делать, того не объяснил.

II. (1) Фалин и те, кто был с ним, ушли. А от Ариея вернулись Прокл и Хейрисоф; Менон же остался у Ариея. Они передали, что тот сказал: есть, мол, много персов знатнее него, которые не потерпят его над собою царем. А если вы хотите уходить вместе с ним, так он приказывает прибыть нынешней же ночью, не то ранним утром он уйдет один. (2) Клеарх сказал: «Так и надо действовать, если мы придем, как вы говорите, а не то поступайте так, как сочтете для себя самым полезным». А что он намерен делать, не сказал и им.

(3) После этого уже на закате солнца он созвал начальников, и старших и младших, и сказал им так: «Когда я, друзья, приносил жертвы, вопрошая о походе на царя, они не были благоприятны. И недаром: как я теперь узнал, между нами и царем протекает судоходная река Тигр, через нее нам без судов не переправиться, а судов у нас нет. И оставаться на месте нельзя: нам здесь не добыть продовольствия. А вот идти к друзьям Кира, — этому жертвы были весьма благоприятны. (4) Так нам и надо сделать. Разойдитесь, поешьте, что у кого найдется; когда рог подаст сигнал ко сну, укладывайтесь, по второму сигналу вьючьте животных, а по третьему выходите следом за передовыми. Животные с поклажей пусть идут со стороны реки, а вооруженные — с открытой стороны». (5) Выслушав его, старшие и младшие начальники разошлись и все выполнили. И впредь он распоряжался, а они подчинялись, не потому что выбрали его, а потому что видели: он один смыслит в том, что требуется от полководца, а у остальных нет опыта.[223] (7) Оттуда, когда стемнело, фракиец Мильтокиф с четырьмя десятками своей конницы и тремя примерно сотнями фракийских пехотинцев переметнулся к царю. (8) Клеарх предводительствовал остальными, как было указано, и все шли за ним. К полуночи пришли на свою последнюю стоянку к Ариею и его войску. Воины положили оружье, но остались в строю, а греческие начальники, старшие и младшие, собрались у Ариея. Греки и Арией вместе с самыми знатными из бывших с ним вельмож поклялись стать союзниками и не предавать друг друга, а варвары поклялись еще и указывать дорогу без козней. (9) Клятву дали, заклав на щите быка, козла и барана, и греки окунали в кровь меч, а варвары — копье.

(10) После этой присяги Клеарх сказал: «Ну вот, Арией, коль скоро предстоит нам один поход, так скажи, что ты думаешь о нашем пути: идти ли нам тем же, которым мы пришли, или надо, по-твоему, придумать какой-нибудь другой, лучший?» (11) Арией сказал: «Если пойдем назад тем путем, каким пришли, — все погибнем с голоду: ведь у нас сейчас нет продовольствия, и на семнадцати последних переходах по этой местности мы и по дороге сюда ничего не могли добыть. А если что и было, то мы по пути все прибрали. Теперь мы задумали пойти дорогой более дальней, по чтобы не знать недостатка в продовольствии. (12) И на первых порах надо нам делать переходы как можно длиннее, чтобы подальше оторваться от царского войска. Если мы отойдем на два-три дня пути, царю нас уже никак не поймать. С малым войском он нас преследовать не осмелится, а с большим двигаться быстро не сможет, да и в продовольствии будет у него недостаток. Таково мое мнение».

(13) Таким было его военное искусство, не способное ни на что, кроме как убегать и ускользать. Но судьба приготовила нечто более славное. Когда занялся день, вышли в путь, видя солнце справа и рассчитывая на закате прийти в деревни Вавилонской области, — и в этом расчете не ошиблись. (14) Перед вечером воинам почудилось, будто появились враги на конях; и те из греков, которые вышли из строя, побежали в строй, и Арией, ехавший из-за раны в повозке, сошел на землю и принялся надевать панцирь, и его спутники также. (15) Пока они вооружались, вернулись высланные вперед дозорные и доложили, что там не всадники, а пасется вьючный скот. И все тотчас же поняли, что где-то поблизости раскинул свой стан царь; и тут еще над деревнями совсем неподалеку завиднелся дым.

(16) Клеарх не повел своих на врага, зная, что воины измождены и не кормлены; к тому же было темно. Вместе с тем он и не отклонился с пути, опасаясь, как бы это не было сочтено бегством, но двигался прямым путем и на закате солнца вместе с передовыми остановился на ночлег в ближайших деревнях, откуда царское войско утащило даже дерево из построек. (17) Передовые еще кое-как расположились, а остальные, подошедшие уже во тьме, разместились где попало под открытым небом и, окликая друг друга, подняли такой гомон, что и противник услышал: те из врагов, что стояли ближе, сбежали со своей ночевки. (18) Выяснилось это на следующий день: больше не было видно нигде поблизости ни вьючного скота, ни палаток, ни дыма. Сам царь, казалось, был испуган приходом войска: он ясно это обнаружил тем, что сделал на следующий день.

(19) Но глубокой ночью и на греков напал страх; поднялся шум и гам, как бывает всегда, когда нападает страх. (20) Тогда Клеарх приказал элейцу Толмиду, лучшему глашатаю того времени, которого держал при себе, установить тишину и объявить, что по приказу полководцев получит талант награды тот, кто уличит воина, допустившего в расположение войска осла. (21) Когда это было объявлено, воины поняли, что страх их пустой, а полководцы невредимы. А на рассвете Клеарх приказал грекам построиться и положить оружье возле себя, как в день сражения.

III. (1) То, что я написал, — что царь был испуган приходом войска, — обнаружилось вот из чего: накануне он через послов требовал сдать оружье, а сегодня с восходом солнца прислал гонцов говорить о перемирии. (2) Они, подойдя к передовым караулам, спросили, где начальники. Когда караульные известили об этом Клеарха, он как раз осматривал строй и приказал караульным передать послам, чтоб они подождали, пока он освободится. (3) Выстроив войско так, что со всех сторон любо было смотреть на плотно сомкнутые ряды, а не в строю никого нельзя было увидеть, он приказал звать вестников, сам же вышел им навстречу с самыми статными и хорошо вооруженными из своих людей, сказавши и остальным начальникам сделать то же. (4) Подойдя к вестникам, он спросил, чего они хотят. Они сказали, что пришли насчет перемирия и уполномочены передать и то, что объявляет грекам царь, и то, что ответят царю греки. (5) Клеарх сказал им: «Передайте ему, что сначала надо сразиться: у нас нет завтрака, так кто же осмелится толковать грекам о перемирии, не предложив им позавтракать?» (6) Услыхав это, вестники отъехали, но скоро вернулись: ясно было, что где-то поблизости или сам царь, или кто-нибудь, на кого возложено это дело. Они сказали, что, по мненью царя, греки говорят справедливо и, если перемирие будет заключено, пусть идут за проводниками, которые и поведут их в те места, где у них будет продовольствие. (7) Клеарх спросил, заключается ли перемирие только для тех, что ездят взад и вперед, или для всех остальных тоже будет перемирие? А они ответили: «Для всех, пока царя не известят о вашем ответе». (8) После этих слов Клеарх их отпустил, а сам держал совет. Все считали, что нужно поскорее заключить перемирие и спокойно идти за продовольствием и взять его. (9) Но Клеарх сказал: «А мне кажется вот что: не стану-ка я отвечать быстро, а потяну время, чтобы вестники забеспокоились и подумали, будто нам неугодно заключать перемирие. Правда, я думаю, что и наши воины будут бояться того же». А когда он счел, что пора, то известил гонцов, что заключает перемирие, и велел скорее вести войско за продовольствием.

(10) Они повели, и Клеарх тронулся в путь; хоть он и заключил перемирие, но войско шло в строю, а сам он двигался в тыловом отряде. То и дело попадались им рвы и протоки, такие полноводные, что их нельзя было перейти без мостков; и они сами наводили переправы из пальмовых стволов, одни находя поваленными, а другие срубая. (11) Тут-то и можно было понять, как начальствует Клеарх: в левой руке он нес копье, в правой — палку; и если ему казалось, что кто-нибудь из приставленных к этой работе нерадив, он отзывал заслужившего наказанья и бил его. Но при этом он и сам принимался за работу, лез в ил, так что всем стыдно было не усердствовать вместе с ним. (12) Отрядили на эту работу людей моложе тридцати, но когда увидели усердье Клеарха, то взялись за дело и воины постарше. (13) Клеарх весьма спешил, подозревая, что рвы не всегда так полны водою: ведь сейчас не время было орошать равнину; вот он и подозревал, что царь пустил по равнине воду ради того, чтобы дорога показалась грекам полной страшных преград.

(14) Так они шли и прибыли в деревни, где проводники предложили им взять съестные припасы. Было там много хлеба, и финикового вина, и вываренного из фиников уксуса. (15) Финики, такие, какие можно видеть в Греции, там откладывают для рабов, а те, что идут для господ, отборные, удивительной красоты и величины и по виду не отличаются от янтаря; часть их сушат и запасают как лакомство. И питье из них вкусное, но от него болит голова. (16) Там же воины впервые ели верхушки пальм, и многие удивлялись их виду и непривычному, хоть и приятному вкусу. И от них сильно болит голова. А пальма, когда с нее снимут верхушку, вся засыхает.

(17) В том месте оставались три дня. От великого царя явились Тиссаферн с царским шурином и еще три перса, в сопровождении множества рабов. Когда греческие начальники встретилися с ними, первым стал говорить Тиссаферн и сказал через переводчика: (18) «Я, греки, живу с Грецией по соседству и потому, видя вас среди столь многих и безысходных бедствий, счел для себя находкой возможность испросить у царя позволенья невредимо доставить вас в Грецию. Я думаю, что за это не останусь без благодарности ни от вас, ни от всей Греции. (19) Уверенный в этом, я стал просить царя, твердя ему, что по справедливости он должен оказать мне такую милость: ведь это я первым известил его о наступлении Кира, я с этим прибыл к нему сам и привел подмогу, я один из всех сражавшихся против греков не бежал, а прошел насквозь и соединился с царем в вашем стане, куда царь пришел после того, как убил Кира и погнался за бывшими при нем варварами вместе с самыми верными войсками, которые сейчас со мною. (20) Он обещал обо всем этом поразмыслить, а мне приказал пойти и спросить у вас, чего ради вы пошли на него войной. И советую вам отвечать скромно, чтобы ответ ваш был мне на пользу, если я смогу выхлопотать у царя для вас что-нибудь хорошее».

(21) На эти слова греки ответили, посовещавшись в стороне. Клеарх сказал: «Мы и собрались не для войны с царем, и вышли в поход не на царя: ты и сам знаешь, сколько предлогов выискивал Кир, чтобы и вас застать врасплох, и нас сюда привести. (22) А когда мы увидели его в великом затрудненье, нам стыдно стало перед богами и людьми предавать его, после того как мы сами принимали от него столько благодеяний. (23) После смерти Кира мы не оспариваем у царя власти, и нет причины, по которой мы желали бы чинить вред его стране или убить его самого. Мы бы отправились по домам, если бы никто нас не трогал; а обидчика мы постараемся с помощью богов отразить; а уж если кто предложит нам свои благодеянья, то и мы по мере сил не останемся в долгу». (24) Так говорил Клеарх. Выслушав его, Тиссаферн сказал: «Так я и передам царю, а вам дам знать, что он решил. А до моего возвращенья перемирие остается в силе, и мы даем разрешение продавать вам все».

(25) На другой день он не вернулся, и греки встревожились; прибыл Тиссаферн только через день и сказал, что добился у царя разрешенья спасти греков, хотя многие возражали, что недостойно царя отпускать тех, кто шел на него походом. (26) Под конец он сказал: «Теперь можете принять нашу клятву, что страна эта будет вам дружественной и что вас без козней отведут в Грецию, разрешая вам покупать все нужное; а где нечего будет купить, там мы вам позволим добывать продовольствие по стране. (27) Но и вы должны нам поклясться, что будете идти как через дружественную страну и там, где с вами торговать не станут, добывать еду и питье без вреда для других, а где будет торговля, там покупать припасы». (28) Так и порешили; Тиссаферн и царский шурин дали клятву греческим начальникам, старшим и младшим, и взяли клятву с греков. (29) После этого Тиссаферн сказал: «Теперь я уезжаю к царю, а когда закончу все дела и сборы, приду, чтобы вас отвести в Грецию и самому вернуться в подвластную мне область».

IV. (1) После этого греки и Арией, разбивший стан поблизости от них, ждали Тиссаферна больше двадцати дней. В это время к Ариею приезжали братья и другие родственники, и к спутникам его тоже приезжали какие-то персы, ободрявшие их и некоторым привозившие от царя заверенья, что, дескать, царь не помнит зла и прощает им и поход с Киром, и все бывшее в прошлом. (2) И когда появились эти посетители, то Ариеевы персы явно стали пренебрегать греками. И многим воинам это было не по душе, и они приходили к Клеарху и другим начальникам и говорили: (3) «Что мы медлим? Разве мы не знаем, что царь все отдаст, лишь бы нас погубить и напугать остальных греков, чтобы не осмелились идти войной на великого царя? Теперь он велит нам ждать из-за того, что его войско рассеялось, но едва только оно снова к нему соберется, он наверняка на нас нападет. (4) А может быть, он и сейчас где-нибудь копает ров или возводит стену, чтобы преградить нам путь. Ведь он ни за что не допустит и не захочет, чтобы мы, воротившись в Грецию, рассказывали, что, мол, мы в таком малом числе разбили царя у самых его дверей и вернулись, посмеявшись над ним». (5) Клеарх отвечал тем, кто так говорил: «И у меня в мыслях то же самое; но я полагаю также, что если мы сейчас уйдем, то сочтено будет, что мы выступили для войны и нарушили перемирие. Тогда уже никто нам ничего не продаст, и кормиться будет неоткуда; и проводников у нас не будет. И еще, если мы так сделаем, Арией от нас отступится, так что друзей у нас больше не останется, а прежние друзья сделаются нам врагами. (6) Придется ли нам переправляться еще через какую реку, я не знаю, но и Евфрат нам заведомо не перейти, если противник будет препятствовать. И если надо будет дать бой, у нас нет союзной конницы, а у врага конница многочисленна и многого стоит. Так что даже в случае победы кого мы убьем? А в случае пораженья никому из нас не спастись. (7) Но вот чего я не пойму: если царь, у которого столько для этого средств, задумал нас погубить, зачем ему клясться и давать заверенья и нарушать присягу перед богами, чтобы в его верность клятве не верили ни греки, ни варвары?» И еще многое такое говорил Клеарх.

(8) Тут пришел Тиссаферн со своими войсками, собираясь возвращаться домой, и Оронт[224] со своими войсками — и с царской дочерью, которую вел в жены. (9) После этого тронулись в путь, вслед за шедшим впереди Тиссаферном, который везде приказывал вести с греками торг. Тронулся в путь и Арией с варварским войском Кира, и свой стан он разбивал вместе с Тиссаферном и Оронтом. (10) А греки, не доверяя им, шли сами по себе, со своими проводниками. Стан разбивали каждый раз поодаль друг от друга, на расстоянии парасанга и больше и в обоих войсках выставляли караулы, словно против врагов. От этого и начались взаимные подозренья. (11) Иногда, заготовляя в одном месте топливо или сено или еще что-нибудь, греки и персы затевали драки, — и это тоже порождало вражду.

(12) Проделавши три перехода, прибыли к так называемой Индийской стене и прошли вдоль нее с внутренней стороны. Это — сооруженье из обожженного кирпича, скрепленного горной смолою, шириной в двадцать футов и высотой в сто; а длина ее, как говорят, двадцать парасангов, и проходит она недалеко от Вавилона.

(13) Оттуда прошли за два перехода восемь парасангов, переправившись через два канала: через один — по мосту, через другой — по семи связанным плотам. Каналы эти отведены от Тигра, а от них берут начало прокопанные по всей местности рвы, сперва большие, потом все меньше и меньше и под конец — совсем крохотные канавки, вроде тех, которые в Греции проводят на поля проса.

И вот подошли к Тигру. Неподалеку был большой и многолюдный город, называемый Ситтака, отстоящий от реки на пятнадцать стадиев. (14) Греки разбили близ него стоянку возле обширного и густого сада со множеством разных деревьев, а варвары перешли за Тигр; по крайней мере, видно их не было.

(15) После обеда Проксен и Ксенофонт прогуливались перед расположеньем войска; тут подошел какой-то человек и спросил караульных, где ему увидеть Проксена или Клеарха; Менона он не искал, хоть и прибыл от Ариея, Менонова гостеприимца. (16) Когда Проксен сказал: «Я тот, кого ты ищешь», — человек этот сказал так: «Меня послали Арией и Артаоз, верные Киру и желающие вам добра; они наказали вам быть настороже, чтобы варвары не напали на вас среди ночи: здесь в соседнем саду — большое войско. (17) И еще они наказали вам послать караульных к мосту через Тигр, потому что Тиссаферп задумал этой же ночью, если удастся, разрушить его, чтобы вы не перешли за реку и остались между нею и каналом». (18) Услыхав это, они отвели пришельца к Клеарху и изложили, что он говорит. И Клеарх, услышав все. не на шутку встревожился и испугался.

(19) Однако некий юноша, присутствовавший там, подумавши, сказал, что нападать и при этом разрушать мост — такие вещи никак между собой не согласуются. Ведь ясно, что, напавши, они либо победят, либо понесут поражение. Если они победят, — зачем им тогда разрушать мост? Будь тут даже много мостов, нам все равно некуда бежать и спасаться. (20) А если мы победим, то после разрушения моста им самим некуда будет бежать. И если мост разрушат, то и помочь им никто не сможет, как бы много их ни было на том берегу.

(21) Услышавши это, Клеарх спросил у посланного, обширна ли область между Тигром и каналом. Тот отвечал, что обширна, и на ней много деревень и больших городов. (22) Тут-то и поняли, что варвары подослали этого человека из опасенья, как бы греки, разведя мост, не остались на острове, защищенные с одной стороны Тигром, с другой каналом; продовольствия у них было бы вдосталь, потому что область посредине обширна и плодородна и есть кому ее обрабатывать. Так возникло бы прибежище для любого, кто захотел бы повредить царю.

(23) После этого разошлись на отдых, но к мосту все же отправили караульных. И никто ниоткуда не нападал, и к мосту, как доложили караульные, никто из врагов не подходил. (24) А когда рассвело, войско по мосту, состоявшему из тридцати семи связанных судов, переправилось через реку со всеми возможными предосторожностями, потому что греки, бывшие при Тиссаферне, сообщили, будто тот намерен напасть во время переправы. Но и это оказалось ложью. Правда, при переходе через Тигр появился Глус с людьми: он смотрел, переправляются ли греки, и, увидев все, ускакал прочь.

(25) От Тигра прошли за четыре перехода двадцать парасангов до реки Фикс, шириною в плефр; на ней был мост. Там стоял большой город, называемый Оинда; возле него грекам повстречался единокровный брат Кира и Артаксеркса, который от Сус и Экбатаи вел большое войско на помощь царю. Остановив своих воинов, он стал смотреть, как проходят греки. (26) Клеарх вел их по двое, то и дело останавливая движенье, и на сколько времени задерживался передовой отряд, на столько же приходилось делать остановку всему войску. Поэтому войско показалось многочисленным и самим грекам, а перс, смотревший на него, был и вовсе озадачен.

(27) Оттуда по Мидии[225] прошли за шесть переходов тридцать парасангов через пустыню и пришли в деревни, принадлежавшие матери Кира и царя Парисатиде. Их Тиссаферн, в насмешку над Киром, отдал грекам на разграбленье, запретив только уводить рабов. Там было много хлеба, мелкого скота и прочего.

(28) Оттуда, имея Тигр по левую руку, прошли через пустыню за четыре перехода двадцать парасангов. На первом переходе за рекой виден был большой и богатый город, называемый Кены, из него варвары на плотах из мехов привозили хлебы, сыры, вино.

V. (1) После этого пришли на реку Запат,[226] шириною в четыре плефра. Там оставались три дня, за которые явных козней не было, хотя подозренья и оставались. (2) А Клеарх решил встретиться с Тиссаферном и как-нибудь положить конец подозрениям, прежде чем из-за них не вспыхнула война. И он послал спросить, не согласится ли Тиссаферн с ним встретиться. (3) Тот с готовностью позвал его к себе. И когда они сошлись, Клеарх сказал так:

«Я помню, Тиссаферн, о наших скрепленных пожатием рук клятвах не делать друг другу зла, — и вижу, как ты остерегаешься нас, словно врагов, и мы, глядя на это, остерегаемся вас. (4) Но так как я, сколько ни наблюдаю, не могу обнаружить, чтобы ты пытался нам повредить, и так как я наверняка знаю, что и у нас в мыслях нет ничего подобного, то я решил встретиться и поговорить с тобою, чтобы, если удастся, искоренить взаимное недоверие. (5) Мне случалось знать людей, которые — одни наслушавшись клеветы, другие питая подозренья — друг друга боялись, и, желая успеть первыми, до того как с ними что-нибудь случится, делали другим непоправимое зло, хотя те пичего подобного и не готовили и не хотели, (6) И вот, полагая, что свиданье лучше всего может положить конец таким недоразуменьям, я пришел сюда с намереньем объяснить тебе, что ты не прав, не доверяя нам. (7) Первое и главное — то, что клятвы перед богами не позволяют нам враждовать друг с другом. А кто заведомо их нарушит, тому я, право же, не завидую! Если на кого ополчатся боги, то уж я не знаю, с какой быстротой и куда ему бежать, чтобы избегнуть их, в какой темноте спрятаться, в какое укрепленное место удалиться. Ведь повсюду все подвластно богам, и всеми равно правят боги. (8) Вот что я думаю о богах и клятвах, которым вверен заключенный нами дружеский союз. А что касается дел человеческих, то в тебе я вижу самое лучшее из того, что у нас есть сейчас. (9) Ведь с тобой всякая дорога для нас проходима, всякая река преодолима, и в припасах нет недостатка. А без тебя всякая дорога лежит во тьме, потому что мы ничего о ней не ведаем, всякая река непроходима, всякая толпа страшна, но еще страшнее пустыня, в которой все безысходно. (10) Если мы в безумье убьем тебя, то разве нам, убившим своего благодетеля, не придется тягаться с царем — самым сильным противником? А сколь многих и больших надежд я сам себя лишу, если попробую повредить тебе, — об этом я сейчас скажу. (11) Я сам добивался дружбы Кира, полагая, что тогда он был более всех способен сделать добро, кому хотел. А теперь я вижу, что это ты владеешь его силой и страной, сохранив и подвластную тебе область; и могущество царя, враждебное Киру, тебя во всем поддерживает. (12) Если все это так, то найдется ли безумец, который не захочет быть тебе другом? Но я скажу тебе больше: вот откуда у меня надежда, что и ты захочешь быть нам другом. (13) Я знаю, что вам докучают мисийцы, и рассчитываю с имеющимися у меня силами привести их к покорности. Знаю я и о писидийцах, слышал, что есть еще много других таких же народов, досаждающих вам в вашем благополучии, — чему я думаю положить конец. Что до египтян, на которых вы, я знаю, сейчас разгневаны больше всего, то я не вижу, с каким еще союзным войском вы сможете наказать их сильнее, нежели с идущим сейчас за мною. (14) Ты будешь самым могущественным союзником тому из живущих вокруг тебя народов, кому захочешь, ты сможешь разговаривать как господин с тем из них, кто тебя обидит, — в том случае, если будешь иметь на службе нас, служащих тебе не только за плату, но также из благодарности, по справедливости питаемой к тебе — нашему спасителю. (15) И когда я обо всем этом поразмыслил, твое недоверие к нам показалось мне таким удивительным, что я с удовольствием узнал бы, кому это хватило красноречия убедить тебя, будто мы против тебя злоумышляем». Все это сказал Клеарх. А Тиссаферн в ответ говорил вот что: (16) «Я рад слышать от тебя, Клеарх, разумное слово. Если, зная все это, ты замышляешь мне зло, тогда ты, по-моему, и себе зложелатель. А чтобы ты узнал, что вы напрасно не доверяете и царю и мне, выслушай теперь меня. (17) Если бы мы замышляли вас погубить, разве, по-твоему, не нашлось бы у нас такого множества конных, и пеших, и оружия, чтобы повредить вам без всякой для себя опасности? (18) Или, тебе кажется, не нашлось бы мест, удобных для нападения? Разве вы не видите, сколько у нас равнин, которые и без войны вы прошли бы только с великим трудом, сколько гор, которых вам не миновать и которые мы можем занять заранее и сделать для вас непроходимыми? Сколько таких рек, на которых наше дело решать, со многими ли из вас нам сразиться, и таких, через которые вам не перейти, если мы сами вас не переправим? (19) Если при всем при том мы будем побеждены, то ведь огонь-то сильнее всех земных плодов! Мы сумеем спалить их и поставить вам преградой голод, против которого вы при всей вашей доблести не сможете бороться. (20) Так зачем же нам, имея столько способов воевать против вас, — способов для нас безопасных, — в конце концов избирать из всех из них единственный нечестивый перед богами, единственный позорный перед людьми? (21) Только те, у кого нет ни исхода, ни выхода из крайней нужды, да и то если они подлы, захотят достичь своего через клятвопреступленье перед богами и вероломство перед людьми. А мы, Клеарх, не так безрассудны, не так глупы. (22) Но если мы можем вас погубить, почему же мы этого не сделали? Знай, что причиною тут — моя любовь и желание заслужить доверие греков. То иноземное войско, с которым Кир пришел сюда, полагаясь на него по той причине, что платил ему деньги, — с ним хочу я вернуться, через благодеянья умножив им мои силы. (23) В чем вы мне полезны, о том ты сам сказал, а главное я знаю про себя: ведь прямой венец[227] на голове вправе носить один только царь, а венец на сердце счастливо может носить и другой, если вы с ним».

(24) Так говорил Тиссаферн, и Клеарху его слова показались правдивыми. он сказал: «Так, значит, тягчайшей кары достойны те, кто клеветою пытается сделать врагами нас, у которых так много причин быть в дружбе?» — (25) «И я так полагаю, — сказал Тиссаферн, — и если ты захочешь прийти ко мне со старшими и младшими начальниками, я во всеуслышанье назову всех, кто говорит о тебе, будто ты замышляешь недоброе против меня и моего войска». — (26) «Я приведу всех, — сказал Клеарх, — и открою тебе, откуда о тебе наслышан». (27) После таких слов Тиссаферн дружелюбно предложил ему остаться и посадил его за свой стол. На другой день, когда Клеарх возвратился в лагерь, ясно было, что он считает Тиссаферна истинным другом. Передавши, что тот говорил, он сказал, что надо идти к Тиссаферну всем, кому велено, а тем из греков, что будут уличены в клевете, понести наказанье как предателям и злоумышленникам против самих же греков. (28) А подозревал он в клевете Менона, зная, что тот через Ариея ведет дела с Тиссаферном, ему же строит козни как враг, чтобы самому, завладев всем войском, сделаться другом Тиссаферну. (29) Клеарх и сам хотел бы, чтобы все войско было за него, и не прочь был бы избавиться от недругов. Некоторые воины спорили с ним, говоря, что не стоит идти всем начальникам, и старшим и младшим, ибо нельзя доверять Тиссаферну. (30) Клеарх изо всех сил стоял на сроем и добился, чтобы пошли пять старших и двадцать младших начальников; их сопровождали еще до двухсот воинов, отправившись как бы за покупками.

(31) Когда пришли к дверям Тиссаферна, старших начальников — Проксена беотийца, Менона фессалийца, Агия аркадца, Клеарха лакедемонянина и Сократа ахеянина — пригласили войти, а младшие остались за дверьми. (32) И спустя немного времени по единому знаку вошедшие были схвачены, а оставшиеся снаружи перебиты. После этого конные варвары стали рыскать по равнине и, кого ни встречали из греков, — раба ли, свободного ли, — всех убивали. (33) Греки, глядя из своего стана на эту скачку, удивлялись и не понимали, что делается, пока не прибежал аркадец Никарх. Раненный в живот, он руками удерживал кишки и рассказал обо всем, что произошло. (34) Тут все греки, пораженные, бросились к оружью, полагая, что враг сейчас же нападет на их стан.

(35) Но прибыли не все варвары, а только Арией с Артаозом и Митрадатом,[228] — те, что были всех вернее Киру. Однако греческий толмач сказал, что видел вместе с ними и узнал Тиссафернова брата. Сопровождало их до трех сотен персов в панцирях. (36) Приблизившись, они приказали подойти кому ни есть из старших или младших начальников, а они возвестят волю царя. (37) Тогда вышли под охраной старшие греческие начальники Клеанор из Орхомена и Софенет стимфалиец, а с ними, чтобы узнать о Проксене, афинянин Ксенофонт. А Хейрисоф с людьми отлучился в какую-то деревню за продовольствием. (38) Когда они остановились в таком отдаленье, чтобы слышать, Арией сказал: «Клеарх, уличенный в клятвопреступленье и в нарушении мира, поплатился жизнью, а Проксен и Менон, выдавшие его козни, оказалися в великой чести. А у вас, греки, царь, требует оружье: он говорит, что коль скоро оно принадлежало рабу его Киру, значит, теперь принадлежит ему». (39) Греки на это ответили так (говорил Клеанор из Орхомена): «И не стыдно тебе, Арией, гнуснейший между людьми, и вам всем, прежним друзьям Кира, не стыдно перед богами и людьми сперва поклясться нам, что одни и те же будут считаться и друзьями нашими, и врагами, а потом предать нас заодно с негодным безбожником Тиссаферном и погубить тех, кому вы клялись, а против остальных, преданных вами, идти в союзе с врагом?» (40) Арией же сказал: «Вышло наружу, что Клеарх давно уже строил козни и Тиссаферну, и Оронту, и всем нам, кто идет с ними». (41) На это Ксенофонт сказал так: «Клеарх, если он вопреки присяге пытался нарушить мир, получил свое: ведь убивать клятвопреступных справедливо. А вот Проксена и Менона, коль скоро вам они благодетели, а нам начальники, пришлите-ка сюда: ведь ясно, что они, будучи и нам и вам друзьями, постараются дать и вам и нам наилучший совет». (42) На это варвары, хоть и долго переговаривались между собою, ответа не дали и уехали.

VI. (1) Схваченные так полководцы были доставлены к царю и окончили свои дни, обезглавленные.

Один из них, Клеарх, по единодушному мнению знакомых с ним, был из всех самым воинственным и опытным в войнах. (2) Пока шла у лакедемонян война с афинянами, он оставался на родине, а после заключения мира убедил свое государство в том, что фракийцы притесняют греков, и, сумевши добиться своего у эфоров, отплыл, чтобы воевать с жившими за Херсонесом и Перинфом[229] фракийцами. (3) Когда эфоры почему-то передумали и попытались вернуть его уже из-за пределов страны, с Истма,[230] он им не повиновался и направил суда в Геллеспонт. (4) 3а это он в Спарте был приговорен к смерти как ослушник. Уже изгнанником он отправился к Киру, и о том, какими речами убедил его, написано в другом месте. Кир дал ему десять тысяч дариков, (5) а он, получив деньги, не истратил их в праздности, но собрал на них войско, стал воевать с фракийцами, победил их в бою, потом грабил их и уводил в плен и продолжал войну до тех пор, пока Киру не понадобилось войско; тогда лишь он ушел, чтобы опять воевать, уже вместе с Киром. (6) Все это, по-моему, поступки человека, воинственного по любви, коль скоро он, когда можно без стыда и ущерба жить мирно, предпочитает войну, и когда можно остаться праздным, ищет трудов, чтобы только воевать, и когда можно безопасно владеть деньгами, предпочитает тратить их на войну. Да, как другой с охотой расходуется на мальчишек или на иное удовольствие, так он тратился на войну. (7) Вот до чего он любил воевать; а что он был хорошим воином, можно было судить по тому, насколько любил он опасность, как вел своих людей на врага и днем и ночью, до чего бывал рассудителен в трудный миг (а это признавали все, кто был с ним хоть где-нибудь). (8) Говорили также, что он хороший начальник, насколько это возможно при таком нраве, как у него. Он как никто умел позаботиться, чтобы у его войска было продовольствие, умел добывать его, умел и внушить всем вокруг, что Клеарха надобно слушаться. (9) Этого добивался он суровостью; он и на вид был угрюм, и голос у него был резкий, и наказывал он всегда тяжело, иногда гневаясь так, что потом сам раскаивался. (10) Он наказывал по убежденью, считая, что войско, не знающее наказаний, ни на что не годно; передавали, будто он даже говорил, что воин должен бояться начальника пуще врага, нужно ли, чтобы он стоял в карауле, или не трогал союзников, или беспрекословно шел на противника. (11) Так что в трудные часы воины по доброй воле полностью ему подчинялись и никого другого не искали: они говорили, что сама его мрачность кажется им среди других лиц веселою, а суровость представлялась уже не суровостью, а твердостью перед врагами и залогом спасенья. (12) Но когда трудный час миновал и можно было перейти под начало к другому, многие его покидали: приветливости в нем не было, но всегда была одинаковая суровость, так что воины относились к нему, как дети к учителю. (13) Из любви и преданности за ним не шли никогда, но все, кого посылал к нему какой-нибудь город, кто нуждался в нем или находился при нем по другой необходимости, оставались в строгом повиновении. (14) А когда с ним во главе начинали побеждать врага, то шедшие за ним приносили всех больше пользы, и недаром: перед лицом врага они были мужественны, а из страха перед его наказаниями лучше повиновались в строю. (15) Таков он был как полководец; а иметь над собою других полководцев он, как говорят, не очень-то любил. Когда он погиб, ему было около пятидесяти лет.

(16) Проксен беотиец еще подростком мечтал стать способным на великие дела; ради этого-то он и платил деньги Горгию леонтинцу.[231] (17) Пробыв с ним некоторое время, он счел, что способен уже и повелевать, и, ставши другом первейшим мужам, отвечать вровень на их благодеянья, и тогда прибыл к Киру и принял участие в его предприятиях: так рассчитывал он добыть и громкое имя, и великое могущество, и много денег. (18) Но хоть он и стремился к этому весьма сильно, ясно было также и другое: приобретать неправым путем он ничего не хочет, но может всего достичь, поступая по правде и чести, а без них ничего не желает. (19) Потому начальствовать над людьми честными он мог, а вот внушать собственным воинам стыд или страх был неспособен, сам стыдился воинов больше, чем подначальные — его самого, и больше боялся неприязни воинов, чем воины — ослушанья. (20) Он думал, будто для того, чтобы и быть и казаться настоящим полководцем, довольно поступающих по чести хвалить и не хвалить поступающих бесчестно. Поэтому те из порядочных людей, что были с ним, его любили, а люди бесчестные затевали козни, зная, как нетрудно с ним справиться. Когда он погиб, ему было около тридцати лет.

(21) Менон фессалиец не прятал желания разбогатеть, и желанья властвовать, чтобы больше приобретать, и желанья почестей, чтобы получать с них больше выгоды; а дружить он стремился с теми, кто могущественней, чтобы за свои бесчестные дела не понести кары. (22) Чтобы добиться желанной цели, он самым коротким путем считал клятвопреступленье, и ложь, и обман, а бесхитростность и правдивость были для него все равно что глупость. (23) Было очевидно, что никого он не любит, а если объявляет себя чьим-нибудь другом, то, ясное дело, лишь затем, чтобы строить козни. Врагов он никогда не высмеивал, а со своими присными не говорил иначе, как с насмешкой. (24) На имущество врагов он не зарился, полагая, что трудно взять надежно охраняемое; а что до имущества друзей, то он считал, будто один только и знает, как легко его прибрать, коль скоро его не охраняют. (25) Кого он знал за вероломных и бесчестных, тех боялся, словно врагов во всеоружье, а благочестивых и верных правде старался использовать к своей выгоде, словно они лишены мужества. (26) И как другие гордятся благочестьем, правдивостью и честностью, так Менон гордился способностью обманывать, измышлять ложь, насмехаться над друзьями. Для него всякий, кто не мошенник, был неучем. А кому он хотел стать первым другом, тому клеветал на прежних друзей, считая, что так и нужно достигать своего. (27) Чтобы воины ему повиновались, он исхитрялся делать их сообщниками своих бесчестных дел. Почестей же и угождения он добивался, показывая свое могущество и готовность вредить. А кто покидал его, тот считал благодеяньем, что имел с ним дело и не был им погублен. (28) Насчет него можно еще обмануться в том, что не было явно; но есть еще вот что, и оно известно всем. Совсем юношей он добился от Аристиппа должности начальника над иноземными воинами, а у варвара Ариея, любителя красивых мальчиков, он стал своим человеком. И у него самого, еще безбородого, был любимцем Тарип, едва поросший пушком. (29) Когда греческие начальники, его сотоварищи, были казнены за участие в походе Кира на царя, он, виновный в том же самом, не был казнен; хотя и осужденный царем на ту же казнь, что и прочие начальники, он не был обезглавлен, как Клеарх и остальные, потому что это считается скорейшим родом смерти, но, изувеченный, прожил, говорят, еще год как преступник и только тогда нашел конец.

(30) Агий аркадец и Сократ ахеянин также были оба казнены. Над ними и на войне никто не насмехался за трусость, и в дружбе ни за что не упрекал. Обоим было от роду лет по тридцать пять.