ВЫПРЫГНУВ ИЗ ОКНА ШПИОНСКОГО РЕСТОРАНА «РУКИ ХОХ!», чтобы вторично избежать почетной спиртизации, господин оберфобердрамхамшнапсфюрер фон Гадке уже в воздухе понял, что сейчас разобьется и останется от него только мокрое местечко.

Третий этаж плюс асфальт.

Но успел он подумать и о том, что умирать он не имеет никакого морального права. Не было смысла всю жизнь отдавать борьбе с людьми и детьми, достичь в этой борьбе ряда успехов, избежать почетной спиртизации, поприсутствовать на вечере в честь своей собственной смерти, убедиться, что старым шпионам — коллегам по профессии, — не дороги твои идеалы, а дороже сосиски с кислой тушеной капустой, смело и ловко выпрыгнуть в окно и — вот на тебе! — погибнуть, хряпнувшись об асфальт.

Ох, как ему нужен самолет с большой бомбой! А куда ее шарахнуть, он знает. Только ему одному известны места самого наибольшего скопления детей на нашем земном шаре!

Но сначала надо еще выжить, чтобы не дать жить другим.

О майн бог, помоги!

Помог ему не бог, а грузовик, выскочивший из-за угла; вернее, не только грузовик помог, но и мешки с чем-то мягким, лежавшие в кузове. На них-то и угодил фон Гадке.

«Спасибо, майн бог! — подумал он. — Я опять спасен, опять жив, майль!» Правда, он что-то все-таки отбил себе, внутри у него что-то стряслось, но в целом был целехонек.

Солдаты, стоявшие у входа в шпионский ресторан «Руки хох!», в темноте, конечно, не видели, как из окна выпрыгнул и угодил в кузов грузовика фон Гадке, и поэтому ничего не могли сообщить выбежавшему к ним барону Барану.

— Прочистить весь город насквозь! — тут же приказал он. — Выпустить всех собак-ищеек!

Фон же Гадке чувствовал себя прекрасно. Ему бы только добраться до одного секретного аэродрома, где всегда наготове самолет типа «Бух-трах-13» с большой бомбой и тогда — ух!

Ощупывая мешки, в которых находилось что-то мягкое, фон Гадке развязал один из них и хехекнул: там была одежда. Он быстро разделся и разулся, выбрасывая свои отрепья и остатки сапожек на мостовую.

Одежда оказалась военной, но к какому роду войск она принадлежала, в темноте определить не удалось. Переодевшись, фон Гадке разыскал мешок с обувью. Сапоги были велики, но это были пустяки!

В душонке фон Гадке все пело и ликовало и еще больше запело и заликовало, когда он обнаружил, что грузовик катит в сторону Центрхапштаба — это было и ему по дороге.

Одет фон Гадке был добротно, но все на нем висело, рукава пришлось подвернуть, брюки были неизмеримой ширины, но ведь он не стиляга, а попадающий в одну смертельную опасность за другой матерый шпион — душа из всех вон! — чего он скоро сотворит! — лишь бы на глаза никому не попасться.

В длиннейших его ушах уже гудел двигатель реактивного самолета, ручки как бы нащупывали рычаг, который освободит от зажимов большую бомбу и — ух!

А в это время собаки-ищейки обнаружили на мостовой его отрепья и остатки сапожек, разорвали все это в клочья (хотя и рвать-то было нечего!), уловили один знакомый и ясный запах — стойкий аромат сосисок с кислой тушеной капустой. Вы сами должны сообразить, что, унюхав этот запах, собаки бросились в шпионский ресторан «Руки хох!», ворвались в зал, где старые шпионы продолжали объедаться сосисками с кислой тушеной капустой, уже и забыв, что угощают их по поводу мнимой почетной спиртизации фон Гадке.

Собаки сбили шпионов со стульев на пол и не давали им шевельнуться. Самый старый шпион хотел возмущенно брыкнуть ногой, но получил в ухо укус.

Барон Баран долго и довольно тупо смотрел на эту картину, ничего, конечно, не мог понять и рассуждал сам с собой, считая, что больше никто воспринять его мысли не способен:

— Ошибиться собаки не могли. Но какое отношение имеют эти старые мумии к выскочившему из окна негодяю фон Гадке?.. Почетная спиртизация объявлена. Солдаты полбанки уже вылакали. Позор со всех сторон! Что делать? Спирт разбавить водой и сунуть в банку любого из этих капустников. А что? Одеть его в мундир оберфобердрамхамшнапсфюрера, и пусть себе плавает! Какая разница, кто заспиртован, важно, как он называется! А называться он будет гад Фонке, точнее, фон Гадке. Приказываю! Слу-у-шай меня!

Между тем от страха, обиды, возмущения, а также от чрезмерного изобилия съеденной, но еще не переваренной пищи старые шпионы тихо один за другим отдавали богу свои многогрешные души. И когда отогнали собак и раздалась команда «Встать! Смирно!», половина шпионов впервые в жизни не смогла повиноваться. Одного из них, самого маленького, отобрали, чтобы он плавал в банке с разведенным спиртом вместо фон Гадке, но под его именем.

А настоящего, живого фон Гадке грузовик привез — о Майн бог! — прямо во двор шпионской школы Центрхапштаба. Тут он был у себя дома, знал все ходы и выходы и без всякого особого труда (не считая того, что сапоги пришлось нести в ручках) через потайную дверь проник сразу в кабинет барона Барана.

Здесь фон Гадке, не зажигая света и впопыхах поставив сапоги на стол, позвонил на один секретный аэродром и от имени начальника Центрхапштаба приказал подготовить к боевому вылету самолет типа «Бух-трах-13».

И едва только фон Гадке выскользнул через потайную дверь, в обычную дверь вошел сам барон Баран.

Увидев на своем столе сапоги, он так завопил от очень сильного возмущения, что фон Гадке захехекал во все горлышко. Он влез в машину начальства и поехал, повизгивая от удовольствия.

Проезжая по площади перед шпионской школой, он увидел на пьедестале стеклянную банку, в которой плавал какой-то тип в форме оберфобердрамхамшнапсфюрера. В почетном карауле застыли четыре штуки молодых кадров (правда, один застыл не совсем — ковырял в носу с таким старанием, словно хотел задеть глаз изнутри).

Фон Гадке притормозил и крикнул в окошко:

— Майль!

— Фиг майль! Фиг майль! Фиг майль! — рявкнули три штуки молодых кадров, а четвертый не рявкнул: не смог вытащить палец из носа.

«Удивительное я существо, — с упоением подумал фон Гадке. — Я и в банке почетно плаваю, я и здесь вот, в баронбаранском бронированном автомобиле! А скоро я влезу в самолет с большой бомбой! Ух! Внимание, приготовились… только бы ручки не дрогнули!»

Ворота раскрылись, и машина с ходу вырвалась на шоссе, сбив начальника караула, который хотел остановить ее поднятой вверх рукой с пистолетом-пулеметом.

Загремели выстрелы, затрещали длинные автоматные очереди.

«Пуляйте, пуляйте! — насмешливо подумал фон Гадке. — Пуляйте, пуляйте в бронированный-то автомобиль!»

Машина мчалась на дичайшей скорости, на поворотах она лишь чудом не переворачивалась. Конечно, анекдот получился самый настоящий! Ведь автомобиль барона Барана был самым быстроходным в гараже Центрхапштаба, и ни одна машина не могла, хе-хе, догнать фон Гадке!

Загудел телефон, он улучил момент и сбросил трубку на сиденье — опасно было отрывать ручки от баранки. Но и так было слышно, даже сквозь шум мотора, как орал барон Баран:

— Фон Гадке! Гад ты Фонке, вот ты кто! Куда тебя, старого микроба, несет?! Машину разобьешь, проходимец ты незаспиртованный! Такой машины ни у кого нет! Пожалей машину, а я тебя пожалею! Верни машину, я все прощу!

Прижав трубку плечиком к шейке, фон Гадке тоже заорал:

— Баран Барон, я за твоей баранкой! Ты меня лишил главного счастья в жизни — работы! Сам тунеядец, и другим трудиться мешаешь!

— Останови машину, потом поговорим!

— Я тебе покажу, как надо трудиться, не жалея ни сил, ни машины! Майль! — И фон Гадке вырвал трубку вместе с проводом, чтобы брань барона Барана не мешала ему.Впереди самое опасное место — железнодорожный переезд. Вот тут его и подкарауливают. Надеются, дуралеи примитивные, что, дескать, сейчас он остановится, а мы его цап-царап-сцап! Я вам устрою иллюминацию! Вам нужна машина начальника Центрхапштаба? Пожалуйста, получите!

Фон Гадке до самого предельного предела выжал из мотора всю возможную скорость, еле открыл прижимаемую встречным ветром дверь и выпрыгнул.

Сильным потоком воздуха его отбросило очень далеко назад, несколько раз перевернуло и швырнуло в кювет, а там было что-то среднее между водой и грязью, но он опять — майль! — остался жив.

Он выскочил из кювета и услышал взрыв, и увидел пламя, и громко-громко захехекал!

Но медлить было нельзя, и он добежал до леса и побежал вдоль опушки, вскоре оказался у железнодорожного полотна, переполз через него и стал подбираться к мотоциклу, одиноко стоявшему в стороне от скопления машин. Людей поблизости не было, все, видимо, глазели на катастрофу по ту сторону полотна. Фон Гадке уехал, никем не замеченный.

Теперь он уже особенно не торопился и особенно не нервничал. Ветерок приятно обдувал его разгоряченное личико, хотя сам он в мокрой одежде и босиком замерз.

Сердчишко билось учащенно. От радости и подлости перехватило горлышко.

Он загнал мотоцикл в кусты и, даже забыв выключить фару и заглушить мотор, стал пробираться среди деревьев. Не напороться бы в темноте на колючую проволоку, которой опоясан секретный аэродром. Прикоснешься и проволоке и — прозвучит автоматический сигнал тревоги. Тут тебя и сцапают.

Три года назад, обучая здесь шпионов, фон Гадке на всякий случай оставил в одном месте лазейку, и вот сейчас сверхосторожно искал ее.

О майн бог, помоги!

Но бог не помог — лазейки нигде не было.

Когда дело касалось подлости, мозгишки фон Гадке работали на удивление результативно!

Он, как напуганная собакой кошка, взлетел на высокое дерево, по толстой ветке прошел почти до ее конца и фактически оказался уже на территории секретного аэродрома. Фон Гадке мысленно помолился, проклял барона Барана и прыгнул; очухался от страха и быстро пополз, прижимаясь к земле.

Его длиннейшие уши без труда уловили гул самолета. Он через уши проникал прямо в сердчишко.

Метрах в десяти от самолета фон Гадке ненадолго остановился, чтобы посоображать. Ему, конечно, не хотелось в десяти метрах от цели допустить какую-нибудь досадную оплошность.

Три солдата и механик о чем-то беседовали. Затаив дыхание от очень большого волнения, фон Гадке подполз к трапу, совершенно перестал дышать, полез вверх, забрался в кабину, закрылся и в изнеможении откинулся на сиденье. Ууууфффф…

Отдышавшись, он включил рацию и очень радостно начал кричать в эфир:

— Слушайте все! Все, кто меня слышит, слушайте! Готовьтесь пережить катастрофу! Где она будет, секрет! Поэтому все дрожите! Говорит господин оберфобердрамхамшнапсфюрер фон Гадке! Я в самолете с большой бомбой! Хе-хе! Я наизусть знаю карту мира, на которой мною лично отмечены места наибольшего скопления детей! Хе-хе, что будет! Надеюсь, что история человечества меня не забудет! Взлетаю! Трепещите, ребятки! Гуд-байдик!

Он прибавил горючего, и моторы взревели! Самолет почти без разбега оторвался от земли.

Из рации послышалось:

— Фон Гадке! Фон Гадке! Вы сели в самолет-ракету типа «Антихрист-1»! Она еще ни разу не была в воздухе! Это испытательный образец! Немедленно катапультируйтесь! Немедленно катапультируйтесь!

Не ответив, фон Гадке судорожно искал рычаг с надписью «бомба» и не мог его найти.

Самолет-ракета не слушался его — он шел только вверх почти по прямой, а давно было пора сворачивать чуть влево.

С каждой секундой в кабине становилось все холоднее, а дышать было все труднее.

Рация надрывалась:

— Катапультируйтесь немедленно! Иначе мы взорвем вас! Ручка катапульты внизу слева!

На лобике фон Гадке от ужасного страха выступил пот и тут же превратился в льдинки. Фон Гадке начал задыхаться: ведь в кабине не оказалось кислородного прибора.

Босые ножки посинели.

— Катапультируйтесь!

Холодеющей, почти окоченевшей ручкой фон Гадке тянулся к ручке катапульты.

— ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ СЕКУНД ВЗРЫВАЕМ ВАС! ОДИН, ДВА, ТРИ…

Он тяяяяянуууулся… тяяяянуууулся…

И в эти оставшиеся мгновения жизни, совершенно осознавая, что смерть его уже почти наступила, оберфобердрамхамшнапсфюрер фон Гадке успел подумать лишь об одном: как жаль, что ему не удалось уничтожить или сделать ленивыми наших детей! И если бы ему, фон Гадке этакому, представилась возможность сделать ленивым хотя бы одного из вас, кто держит эту книгу в руках, не беспокойтесь: оберфобердрамхамшнапсфюрер отдал бы за это свою фон-гадскую жизнь. Подумайте об этом. Поймите это.

«Господи, майн готт! — успело пронестись в головке фон Гадке, когда он уже понимал, что «Антихрист-1» скоро врежется в земной шар. — Дай мне возможность уничтожить хотя бы одного ребенка! Хотя бы одного киндера! Хотя бы одного анфанта! Или чилдрена! Дай мне заразить их ленью! Тогда я погибну с великолепным сознанием исполненного долга! Майн готт, помоги сделать человечеству хотя бы маленькую пакость!»

Ручки уже не слушались его. Ножки уже оледенели. Погибал один из двух самых главных врагов детей. А дети, конечно, ничего об этом не знали.

Из рации раздалась предпоследняя команда:

— ДЕВЯТНАДЦАТЬ, ДВАДЦАТЬ, ДВАДЦАТЬ ОДИН…

Он тяяяяяяяяяянуууууу… Не дотянулся. Оледенел. Замерз.

— ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ… ТРИДЦАТЬ!

От самолета-ракеты в мгновение не осталось и пылинки. И от господина оберфобердрамхамшнапсфюрера не осталось ни пылинки.

…Только до сих пор на площади перед шпионской школой Центрхапштаба на пьедестале в стеклянной банке с разбавленным спиртом плавает какой-то тип под именем фон Гадке, и молодые кадры отдают ему ШПИОНСКИЕ ПОЧЕСТИ.