НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО ПСИХОНЕВРОПАТОЛОГ МОИСЕЙ ГРИГОРЬЕВИЧ БЫЛ ОЧЕНЬ ЗАНЯТ работой в научно-исследовательском институте по борьбе с ленью, он лично лечил Толика Прутикова и лейтенанта Василькова.

Лечил их переливанием крови, чтобы постепенно заменить зараженную кровь здоровой.

Но больные поправлялись медленно: видимо, балдин проник в головной и спинной мозг.

Лейтенант Васильков поправлялся значительно быстрее, потому что его организм был закаленнее и выносливее и не предрасположен к лени.

— Балдин — ужасно коварный препарат, — говорил полковнику Егорову Моисей Григорьевич, — по-видимому, в его основе кровь, взятая у очень ленивых людей или каких-то ленивых животных. Мои пациенты получили грандиозные дозы.

— Одна из задач вашего института — как можно скорее создать антибалдин, — сказал полковник Егоров. — У нас нет никакой гарантии, что уже в самое ближайшее время его не начнут применять. Сами понимаете, чем нам это грозит, если мы не будем готовы. Даже подумать страшно о том, что может произойти.

Скрипнула дверь, и раздался голос старшего санитара Тимофея Игнатьевича:

— Конечно, я вынужден очень извиниться. Виноват ведь я перед вами. По моей ведь вине болеет Толик Прутиков.

— Как?! Каким образом?!

— Помните, шпионы-то приходили? А я и не знал, что они шпионы. А внучка-то мне шоколадку сунула, чтобы я ее больному передал. Я и передал. А потом запамятовал. А сегодня с большим стыдом вспомнил.

— Это очень важное сообщение! — обрадовался Моисей Григорьевич. — А то мы тут поломали голову. Скоро мальчик выздоровеет.

Старший санитар Тимофей Игнатьевич вроде бы тоже обрадовался, но проговорил мрачно:

— Мало мы все-таки методов физического воздействия на организм применяем. Раньше, бывало, мой, ныне покойный, папаша как возьмет в свои отцовские руки ремешок, так из моего детского организма не только лень, но и всякая болезнь улетучивалась.

— А ведь мысль… — неуверенно произнес Моисей Григорьевич. — Мысль — не в смысле ремешка, а в смысле физического воздействия на живой организм в принципе. Если лень вызывает желание не двигаться или нежелание двигаться, то мы должны заставить организм совершать движения. Очень, очень, очень логично! Сегодня же разрабатываем научный комплекс принудительных движений.

И старший санитар Тимофей Игнатьевич с таким сожалением посмотрел на психоневропатолога Моисея Григорьевича Азбарагуза, на полковника Егорова, как будто они ничего не понимали, а он знал все на свете.

Не успел он войти в кабинет, как ему принесли сообщение от Бокса-Мокса. Полковник Егоров не поверил своим глазам: Фонди-Монди-Дунди-Пэк уже выполнил половину задания — он добыл офицера Лахита! Но — как?! Каким чудом он вытащил помощника генерала Шито-Крыто? Вытащил из самого центра «Гроба и молнии»!

Однако радовался полковник Егоров преждевременно, потому что сразу с аэродрома офицера Лахита пришлось везти к психоневропатологу Азбарагузу М. Г.

— Еще один, — сказал полковник Егоров. — Тоже угостился балдином. Это важная птица. Придется оставить здесь охрану. Вот его надо привести в себя как можно быстрее.

— Мне бы его доверили! — с большой завистью воскликнул старший санитар Тимофей Игнатьевич. — Я бы его без всяких научных методов вылечил. Раньше науки куда меньше было, а ничего, тоже людьми выросли. Я вот до старшего санитара дорос.

Никто не обратил на его слова внимания.

Офицеру Лахиту сделали переливание крови.

— Будь моя воля, — сказал полковник Егоров, — я бы этому типу всю свою кровь отдал, только бы его скорей вылечить!

— Я все прекрасно сознаю, — сказал Моисей Григорьевич, — но не имею права рисковать. Для вас это важная птица, а для меня пациент.

— Желаю успехов! — сказал полковник Егоров и поехал в управление.

«Интересно все-таки устроена жизнь, — думал он по дороге. — Работал, как говорится, работал, дело свое знал, а тут вдруг… дети, лень… крупнейший шпион сдается третьекласснику… Одна из самых коварных разведок мира задумывает совершенно чудовищную операцию, подобной которой не было в истории человечества, и каждый шаг связан с таким риском, что… — Полковник Егоров вздохнул так глубоко, что шофер притормозил, взглянул на начальника, а тот кивнул: ничего, ничего, трогай дальше. — И как бы я не сел в галошу с ЫХ-000, Фонди-Монди-Дунди-Пэком и Боксом-Моксом… Вот уж если он подведет…»

Тут полковник Егоров вздохнул так глубоко и громко, что шофер остановил машину и спросил:

— Что с вами, товарищ полковник?

— Пока — ничего. А может быть, очень плохо. Или очень хорошо. Поживем — увидим.

— Лицо у вас больное, товарищ полковник. — Шофер осторожно, будто действительно вез не полковника, а больного человека, тронул машину с места. — Нездоровое у вас лицо.

Полковник Егоров взглянул в зеркальце, сказал:

— Лицо нормальное. У вас дети есть?

— Двое.

— А сейчас, между нами говоря, детям всего мира, особенно нашей страны, грозит невероятная опасность. Вот почему у меня лицо нездоровое. Вот пойду я сейчас в свой кабинет, и если мне не принесут одно сообщение, то я весь буду нездоровый…

Вернувшись в управление, полковник Егоров получил второе сообщение от Бокса-Мокса: задание выполнено. Значит, в руках балдин! Вот это работа!

Но в душе полковника Егорова возникло недоброе предчувствие. В подобных случаях говорят: на душе словно кошки скребут.

К вечеру поступило еще сообщение от Бокса-Мокса, подтвердившее, что недоброе предчувствие не было напрасным. Фонди-Монди-Дунди-Пэк на всякий случай желал счастливых рыбалок, обещал приложить все силы, чтобы передать сведения о балдине.

И чем бы ни занимался полковник Егоров, — а дел у него хватало, — из головы не выходила мысль о том, что бывший ЫХ-000 попал в очень большую беду.

Было, правда, маленькое утешение: по неизвестным причинам офицер Лахит выздоравливал С ПОРАЗИТЕЛЬНОЙ БЫСТРОТОЙ.