ДНИ И НОЧИ НЕ ОТХОДИЛ ПСИХОНЕВРОПАТОЛОГ Моисей Григорьевич Азбарагуз от постели больного Толика Прутикова.

Одиннадцать врачей уже семь раз обсуждали заболевание мальчика и не пришли ни к какому окончательному выводу.

И однажды, когда Моисей Григорьевич после очередного осмотра и изучения всевозможнейших анализов в большом бессилии упал на диван в своем кабинете, старший санитар Тимофей Игнатьевич посоветовал прямо-таки загробным голосом:

— Воздух надо из выдающегося человека регулярно откачивать или — еще лучше — выпороть его надо.

— Ненаучно это, — еле слышно ответил Моисей Григорьевич. — Притом окончательный диагноз еще не поставлен.

— Но выпороть-то никогда не вредно! Это вроде санобработки будет. Отец мой, ныне, правда, покойный, возьмет, бывало, ремень, подзовет меня, а я у него самый любимый сын был, подзовет и скажет: «Хорошо ты, Тимофей, себя ведешь, просто приятно на тебя посмотреть моим родительским глазам. Услада ты моему отцовскому сердцу. Но чтобы ты и впредь не испортился, давай-ка мы тебе небольшое наказание организуем». А слово отца — закон для сына. Получал я некоторую профилактическую порцию. Это и с воспитательной точки зрения полезно, а с медицинской — так тем более: кровь разгоняет, нервы успокаивает.

— Не могу же я в своем научном труде написать: рекомендуемый метод лечения — порка?!

— А вы и напишите по-научному. Не порка, а специальная санитарная обработка задней поверхности организма медицинским стерильным ремнем.

— Я готов поверить в то, — сдерживая чисто научное раздражение, неуверенно произнес Моисей Григорьевич, — что рекомендуемая вами специальная санитарная обработка задней поверхности организма изредка и может быть полезна для здорового ребенка. Но Толик болен! Опасно болен! Наконец, загадочно болен!

— Потому и заболел, что когда был здоров, его ни разу санитарно не обработали! — страстно убеждал старший санитар Тимофей Игнатьевич. — Сидит, извините за ненаучное выражение, балбес на постели, в зеркало уставился, собой любуется и всех дураками, даже меня, считает! А я бы зеркало у него отобрал, кормить бы перестал и санитарно обработал!.. А почему воздух откачивать нельзя?

— Потому что деформируется кожа. Появятся глубокие морщины и складки. Оставьте меня.

Старший санитар Тимофей Игнатьевич, с сожалением глядя на очень взволнованного Моисея Григорьевича, ворчал:

— До того детей распустили, что не поймешь, где психическое заболевание, а где — дурость обыкновенная. А все оттого, что не применяют методов физического воздействия на организм. Вот смотрю я сейчас — после Толика Прутикова — на толстых и думаю: не сумасшедшие ли?

Настроение у Моисея Григорьевича, и без того нерадостное, вконец испортилось. Он прилег на диван и неожиданно для себя крепко заснул. Сколько он проспал, неизвестно, но проснулся так же неожиданно, как заснул. Моисей Григорьевич вскочил, забегал по кабинету, чувствуя, что его разбудила какая-то интересная мысль. Он заставил себя сесть, сосредоточиться и чуть не вскрикнул. Он бросился в коридор, стремительно прошел в соседнюю комнату, где находился Толик, открыл дверь и с порога заговорил:

— Итак, мы отказываемся лечить тебя! Ты, как мы и предполагали, болен острейшей формой мании величия — манией дутикой. Наши исследования показали, что ты являешься не выдающимся человеком, а зазнайкой. В недалеком будущем тебя, может быть, ожидает мучительная смерть. От беспрерывных раздуваний и отдуваний твой организм день ото дня слабеет. Кожа и внутренние органы вступили в стадию деформирования. Выпускай из себя воздух, становись нормальным! Иначе не доживешь до начала учебного года!

Даже в коридоре слышно было, как возмущался Толик, как кричал, плакал, кому-то чем-то грозил.

А Моисей Григорьевич, очень заметно взволнованный, попросил принести из «комнаты смеха» городского парка культуры и отдыха зеркало. Знаете, бывают такие: смотрит в зеркало нормальный человек, а в зеркале — уродище, и человеку это, представьте себе, смешно. А смешно человеку, видимо, оттого, что он по сравнению с уродищем в зеркале — прямо-таки красавец из красавцев!

Когда Толик, накричавшись, наплакавшись и нагрозившись, уснул, обыкновенное зеркало, в котором он любил любоваться собой, заменили зеркалом из «комнаты смеха».

По научному замыслу Моисея Григорьевича, больной должен был настолько испугаться своего отображения, поверив, что он такой и есть на самом деле, что ему, больному, захочется стать нормальным — а это уже проблеск сознания!

Размышления ученого прервал старший санитар Тимофей Игнатьевич:

— Там к выдающемуся человеку посетители пришли. Старичок Николай Степанович Уткин и его внучка Ниночка. Сказывают, что подарочек ему принесли.

— Объясните им предельно вежливо, что сегодня к больному нельзя. Пусть приходят хотя бы послезавтра.

Повернувшись к дверям, Моисей Григорьевич упустил тот самый момент, когда Толик проснулся и начал быстро надуваться.

Увидев себя в зеркале из «комнаты смеха», он закричал:

— Это не я! Не я это! Я не это!

— Не воображай, не воображай, не воображай! — громко зашептал Моисей Григорьевич. — Не зазнавайся, не зазнавайся, не зазнавайся! Быстрее отдувайся! Отдувайся быстрее! Иначе смертельный исход! Исход иначе смертельный!

Толик с ужасом смотрел, как страшное существо в зеркале повторяло все его движения, вскрикивал:

— Не я! Я не! Не я! Я не!

И потихоньку начал худеть.

— Быстрее! Быстрее! Еще быстрее! — командовал Моисей Григорьевич. — Худей, отдувайся! Худей, отдувайся! Иначе — клиническая смерть!

Толик стал худеть все быстрее и быстрее, и наконец Моисей Григорьевич воскликнул:

— ПОБЕДА! ПОБЕДА! НАУЧНАЯ ПОБЕДА! ПОБЕДА НАУЧНОЙ МЫСЛИ!

— Какая победа? — удивленно спросил Толик. — В чем дело?

Закрыв собой зеркало из «комнаты смеха», Моисей Григорьевич показал Толику на обычное зеркало и торжественно сказал:

— Иди, взгляни на себя. Ты совершенно здоров. При помощи научной мысли мы победили опаснейшую болезнь. Ты вновь стал нормальным человеком, вернее, ребенком.

— А какой я был?

— Вот какой! — Моисей Григорьевич разложил перед ним ворох фотографий, на которых в разных позах красовался раздутый самомнением Толик Прутиков.

Пока он, не веря своим глазам, рассматривал фотографии, санитары унесли зеркало из «комнаты смеха» и отправили его в городской парк культуры и отдыха.

— Теперь тебе ничего не грозит, ты снова будешь жить и учиться! — возбужденно говорил Моисей Григорьевич. — Сейчас тебе необходим куриный бульон!

Старший санитар Тимофей Игнатьевич принес бульон и сказал Толику:

— Тут тебе подарочек посетители просили передать. Шоколадную плиточку. Вот. Сами они послезавтра заявятся.

— Нет, нет! Сладкое потом! Сначала бульон!

Где-то раздался звук, похожий на пистолетный выстрел. Толик ничего не услышал, а Моисей Григорьевич настороженно вытянул шею. Старший санитар Тимофей Игнатьевич быстро вышел.

Не успел Толик допить бульон, как вдруг дверь распахнулась и в кабинет шагнула девочка в голубом платье, с пистолетом в одной руке и с черной сумочкой — в другой. Девочка приказала:

— Руки вверх! Ни с места! Стреляю без предупреждения!

Она закрыла дверь на ключ.

— Позвольте, позвольте, позвольте! — возмутился Моисей Григорьевич. — Я тебя, маленькая негодница, научу вести себя…

Девочка подпрыгнула и ударила его рукояткой пистолета в живот.

Психоневропатолог рухнул на пол.

Толик схватил нож, но успел лишь приподняться со стула. Девочка оглушила его ударом рукоятки пистолета ПО ГОЛОВЕ И ЗАБРАЛАСЬ НА ПОДОКОННИК.