Если бы свидетелям его юности – Флоберу, Золя – сказали, что книга Мопассана однажды войдет в число лучших любовных романов своего времени, они бы немало посмеялись. Любовный роман? Но кто сильнее этого крепкого «унтера» с усами победителя презирал романтическую любовь? «Любо-о-овь», как сказал бы Флобер. Мопассан предпочитал ей удовольствия, грубые и сильные, требуя их от девушек с ферм и девушек из веселых домов. Он считал женщину «вечной проституткой, неразумной и безмятежной, отдающей свое тело без отвращения, ибо оно – любовный товар». Порто-Риш[293] говорил о нем: «Некоторые эмоции ему недоступны; это моральный импотент».

И действительно, такой казалась – а быть может, такой и была – почти вся короткая жизнь Мопассана. Затем в его поведении и творчестве произошел удивительный поворот. Автор «Заведения Телье», друг Пышки, познав успех, окунулся в большой свет и через боль пришел к состраданию. «Поразительно, – говорит он, – насколько я становлюсь душой другим человеком, в отличие от себя прежнего. Я вижу это, наблюдая за тем, как я думаю, открываю новое, что-то сочиняю, исследую и анализирую образы, всплывающие в моих видениях».

И тогда он написал роман «Сильна как смерть».

Происхождение, среда, время. Тэновская формула помогает объяснить не каждого человека – далеко не каждого. Тем более не каждого писателя. Но в случае с Мопассаном она охватывает основные факты.

Происхождение. Он был нормандцем по материнской линии, по месту рождения, по воспитанию. Отец его приехал из Лотарингии, но это не так уж важно. Этот самый отец, юбочник, бросил свою жену. Он не ссорился с сыном, но едва знал его. Ги воспитывался в области K°, на скалах, изъеденных дождями, среди местных рыбаков и фермеров. Он говорил на их наречии, любил их рассказы, перенял их добродетели и пороки. Если брать искусство, то нормандцы – хорошие архитекторы. Церкви Кана или же трагедии Корнеля имеют простой и основательный план. На славу сделанная работа. Подобно Флоберу, Мопассан станет умелым строителем.

Перейдем к жизненной философии нормандцев: они практичны и недоверчивы. Ничего похожего на мистический настрой бретонцев. Жизнь такова, какова она есть; природа жестока и коварна. Никогда не обманывайся. И опять как Флобер, Мопассан станет пессимистом, мизантропом и насмешником. Несчастья для него неотделимы от жизни. В детстве он, несомненно, присутствовал при ужасной сцене, глубоко потрясшей его, – и описал ее в одной из своих новелл: сын видит, как отец бьет мать по лицу. «Мне казалось, что наступил конец света… точно затравленный зверь, я бросился бежать… И вот, милый друг, все было кончено для меня. Я увидел оборотную сторону жизни, ее изнанку; и с того дня лучшая ее сторона перестала для меня существовать»[294].

Его мать, Лора Ле Пуатвен, была неординарной женщиной, умной и невротичной. Талантом рассказчика сын обязан именно ей. Всю жизнь он приходил к ней, когда у него иссякал запас сюжетов. К несчастью, от матери он получил еще и опасную наследственность (психическое расстройство). Здоровый образ жизни мог бы от этого уберечь. Неумеренность в удовольствиях, а потом болезнь, напротив, усилили эту угрожающую черту его темперамента. С самого отрочества его здоровая внешность, мускулы веселого гребца, отрешенный вид скрывали неясную тревогу и потаенные мысли, которые он долго прятал под маской шутника и грубияна.

Среда. С лицейских лет его окружали люди искусства – знакомые семьи Ле Пуатвен, руанских буржуа, воплощавших старинные, прекрасные культурные традиции. Альфред Ле Пуатвен и его сестра Лора еще детьми дружили с Гюставом Флобером. Луи Буйе, входивший в этот круг, наблюдал за учением юного Ги, сына Лоры. Флобер интересовался первыми литературными опытами подростка.

Флобер – Лоре де Мопассан, 30 октября 1872 года. «Твой сын прав, что любит меня, ибо я питаю к нему истинную дружбу. Он умен, образован, обаятелен, к тому же он – твой сын и племянник моего бедного Альфреда». И чуть позже (23 февраля 1873 года): «Мне кажется, что наш юноша любит немного послоняться без дела и не слишком усидчив в работе. Я хотел бы, чтобы он начал писать длинное произведение, пусть даже никуда не годное. <…> Главное в этом мире – парить душой в высшей сфере…»[295]

Это строгое понимание искусства как источника всякой морали и всякой религии Флобер так и не смог внушить Мопассану. «Я неспособен, – писал тот, – по-настоящему полюбить свое искусство… Не могу не презирать мысль, настолько она слаба, и форму, настолько она несовершенна». В сущности, он читал мало; он не обладал необычайной, безмерной эрудицией Флобера, но поражал его тем, с какой легкостью писал. Стоит ему найти свой путь, и он начнет «выдавать новеллы, как яблоня дает яблоки».

А пока что Флобер учил его видеть: «Когда вы проходите мимо бакалейщика, сидящего у своей двери, мимо привратника, курящего свою трубку, мимо стоянки фиакров, покажите мне этого бакалейщика и этого привратника… так, чтобы я не спутал их ни с каким другим бакалейщиком и привратником, выразите одним словом, чем лошадь фиакра не похожа на пятьдесят других, что следуют за ней». Влияние Флобера на Мопассана невозможно переоценить. Сделав его своим духовным наследником, Флобер пожаловал ему литературное дворянство. «Будучи моложе вождей натуралистической школы, Мопассан благодаря Флоберу добился обращения на равных, хоть и не достиг нужного возраста», – говорит Абель Эрман. Прибавим, что, заметно отличаясь от Флобера, он почитал его, и это сердечное обожание было в нем лучшей чертой.

Время. Он прибыл в Париж тогда, когда натуралисты – Золя и его друзья – могли считать поверженным то, что оставалось от романтизма. На деле же Золя, сам не зная того, оставался романтиком. Мопассан инстинктивно был куда большим натуралистом, или реалистом, чем Золя. Один переосмыслял реальность; другой правдиво фиксировал факты. Золя делал из романа эпопею; Мопассан превращал новеллу в жестокую зарисовку. Когда Золя предложил Меданской группе[296] создать коллективный труд – каждый напишет историю на военную тему, – Мопассан выразил готовность. Он был солдатом; он пострадал от трусости «порядочных людей». Он сделал местом действия Нормандию, где ему был знаком каждый пейзаж, каждый человеческий тип; он решил, что героиней будет гулящая девица – он хорошо их знал. Когда он закончил читать вслух «Пышку», Золя, Гюисманс, Сеар, Алексис, Энник, не сговариваясь, встали в знак уважения. И были правы. Этот дебют оказался мастерским. Суровый Флобер за несколько недель до смерти (1 февраля 1880 года) подтвердил их мнение.

Флобер – Мопассану. «Спешу сообщить тебе, что я считаю „Пышку“ шедевром. Да, молодой человек! Не больше и не меньше: это сделано мастерски. Очень оригинально по замыслу, все отлично понято, стиль превосходен. Пейзаж и персонажи согласуются друг с другом, психология передана сильно. Коротко говоря, я восхищен; два-три раза я хохотал во все горло… Эта маленькая новелла останется, будьте уверены! Как же великолепны рожи твоих буржуа! Ни одного неудачного… Я хотел бы целовать тебя минут пятнадцать! Нет! Право, я доволен. Я позабавился, и я восхищен».

Нельзя не согласиться с ним. Да, «Пышка» – это шедевр. Ни единого лишнего слова. Автор не дает своей оценки, но скрытый, потаенный человек, сидящий в каждом из своих персонажей, обнаруживается через действие. Стиль – ясный и простой, не такой вымученный, как у Флобера. Нет этих эффектов, в общем-то напрасных, затеянных, чтобы избежать повторений в ущерб естественности. Философия? На заднем плане – тошнотворный, но невыраженный цинизм. Эмоции? Конечно же. Мы угадываем ненависть захватчика, ненависть лицемеров, но литератор, как того и хотел Флобер, остается сдержанным. И это построено мастером! Прекрасная работа архитектора-нормандца.

Отныне сборники новелл выходят с невероятной быстротой. Плодовитость Мопассана поразительна. Подумать только: почти все, что вышло из-под его пера – двадцать девять томов, – написано за десять лет, с 1880 по 1890 год, между его тридцатью и сорока годами. Пришла слава быстро, и сразу всемирная, ибо он стал одним из самых переводимых французских авторов. За славой последовало богатство. Мопассан хотел заработать денег: «Две трети своего времени я провожу, страшно скучая, – писал он Марии Башкирцевой. – Последняя треть занята написанием строк, которые я продаю как можно дороже, огорчаясь тем, что занят этим отвратительным ремеслом».

Манера держать себя? Поза? Поль Моран, написавший прекрасную книгу о Мопассане, думает именно так. Мопассан не выказывал никакого раболепия в отношении денег. Он хотел, чтобы они принесли ему независимость; он нес большие расходы – сидевшая без гроша мать, больной брат. «Он приезжал из Этрета с рукописями под мышкой, как фермер из Ко приезжает на рынок в Годевиль со своей корзиной, откуда тянет шею утка». Но он знал толк в своем деле. Нормандские крестьяне, аржантейские гребцы, парижские служащие с их небогатым хозяйством, помещения редакций – он честно изображал то, что знал. Некоторые ставили ему в упрек бордели и девиц. «Это полезная реакция, – отвечал Мопассан, – на непомерный идеализм, который был прежде».

Тридцать пять лет. Ги де Мопассан – знаменитый писатель. Салоны сражаются за него. Норманны покоряли земли, поднимаясь вверх по рекам в ладьях викингов. Нормандец Мопассан прибыл в Париж на лодках из Буживаля и Шату. Светским женщинам он долго предпочитал «рулевых», таких податливых. Но смерть Флобера оборвала канаты, связывавшие его с кругом серьезных литераторов. Мопассан все реже видится с Золя и его друзьями. Он пишет в «Жиль Блас», в «Голуа». Мигрень и невралгия заставляют отказаться от спортивных достижений. У него есть дом в Этрета и еще один – в Каннах. В декабре 1884 года Гонкур записывает: «Мопассан уверяет меня, что Канны – чудесное место для изучения светской жизни».

Он теперь встречается не с друзьями Золя – художниками Сезанном, Моне, Мане, – а с Бонна, Жерве, Жан-Полем Лораном[297]. Сам он переезжает на равнину Монсо и в доме № 10 на улице Моншанен снимает квартиру, полную скверных полотен и мебели в стиле Генриха II – как и особняк Александра Дюма-сына, одного из его приятелей. Шкуры белых медведей и склянки с духами ожидают светских любовниц. Они не пропускают пятичасовой прием. «Через него, – говорит Жан Лоррен[298], – дамы из Сен-Жерменского предместья узнают, что рассказывают девицы с улицы Кольбер».

Сказать по правде, мало кто из Сен-Жерменского предместья бывает на улице Моншанен, Мопассан больше нравится дамам из предместья Сент-Оноре. Он обедает у графини Потоцкой, наполовину польки, наполовину итальянки; у госпожи Штраус, у супруги Робера Каэн д’Анвера[299] и ее сестры Мари Канн, урожденной Варшавской, чей муж скончался, пораженный безумием, в лечебнице доктора Бланша. «Дамы тянутся к нему, заискивают перед ним, рвут друг у друга его рукописи, держат корректуру». Когда же они приглашают его, он открывает книжечку с золотыми углами, как врач, и вписывает далеко отстоящую дату.

Понемногу он свыкается с мыслью написать роман из светской жизни. «Писатель должен иметь под рукой все необходимое и описывать как ступени тронов, так и менее скользкие ступени кухонь». Это странным образом предвещает слова Пруста: «Может быть, описывать привычки королевы и портнихи одинаково любопытно». Вначале он ворвался в светское общество, как пират, только что высадившийся на берег. Из его первых больших романов один посвящен Нормандии («Жизнь»), другой – газетчикам («Милый друг»), третий – дельцам («Монт-Ориоль»). Он остерегался большого света: «Свет делает неудачниками всех ученых, художников, людей интеллектуального труда, которыми завладевает. Он разрушает всякое искреннее чувство, убивая вкус, чувство, желание, то слабое пламя, что горит внутри нас». И все же он рад с пользой для себя проводить время в салонах, не увязая в них.

Постепенно он начинает подпадать под их влияние. Гребец из Шату, любовник Мушки, насмешник из Турецкого дома, художник, веселящийся с девицами, хочет описывать страстную любовь и ее муки: ревность, гордость, жалость, пресыщение. Можно ли винить его за это? Так поступали величайшие из великих. Это естественно – наблюдать оттенки чувств в праздном обществе, где всходят эти нежные растения. Бальзак страдал от выходок маркизы де Кастри[300], он обязан им «Герцогиней де Ланже». Пруст познал несостоятельность снобизма, он использовал это для Леграндена и Свана. В этом смысле Мопассан уступает и Бальзаку, и Прусту. Он не пытается, как Бальзак, подспудно изобразить в своем романе целое общество; он не обладает тонким умом Пруста. Создавая свой мир, Пруст делает это как знаток, понимающий его важность, чувствующий мельчайшие детали. Мопассан остается в своем мире залетным путешественником, интересуется тем, что его обитатели уже не замечают. Он описывает хаммам, клуб, фехтовальный зал. Что с того? Флобер многословно описывал земледельческий съезд, дилижанс, лабораторию господина Омэ.

В глазах критиков роман «Сильна как смерть» был неудачен выбором среды, где происходит действие. Удачливый художник, богатая женщина, праздные статисты – все они напоминают персонажей пьес Дюма-сына. Речь идет о несуществующем ныне мире, более безжизненном, чем мир Бомарше или Мольера, потому что он ближе к нам по времени. Но книга интересна не изображением этого мира: за условностями языка, который кажется нам искусственным и который, видимо, был общепринятым в то время, кроется правда чувств. Ибо сюжет романа – «это попросту острейшая боль от старения».

Художник Оливье Бертен и графиня де Гильруа состоят в связи уже двенадцать лет, не зная ни драм, ни ссор. Графине уже сорок, ее тело обрело «сочную зрелость»[301]. Он известен среди живописцев благодаря силе своего таланта, в свете – благодаря своей красоте, но с возрастом отяжелел. Волосы его, густые и короткие, седеют; стал заметен живот; но усы старого солдата остались почти черными. Счастлив ли он? По его мнению – да, хотя ему больно, когда тот или иной критик говорит о «вышедшем из моды искусстве Оливье Бертена». Некогда он написал великолепный портрет любовницы, которым гордится; но Анна де Гильруа на портрете не похожа на себя.

Из деревни, где ее воспитывала бабушка, приезжает Аннета, восемнадцатилетняя дочь Анны, и Оливье, сначала бессознательно, привязывается к девушке. Отчего ему так приятно разглядывать ее, угождать ей? Однажды, увидев ее рядом с портретом матери, он все понимает. Аннета – это Анна в юности. Теперь дочь куда больше матери напоминает ту, которую он так любил в прошлом. Анна и сама замечает это – но не Аннета, которая живет веселой жизнью девушки, не думая о тех, кого считает стариками. Она обручается с юным болваном. Накануне свадьбы Оливье Бертен погибает, попав под омнибус. Самоубийство? Анна не сомневается в этом.

Не передоверил ли Мопассан сведение счетов с жизнью своему герою? Часто говорят, что Оливье Бертен – автопортрет. Люди несведущие охотно отождествляют автора с героем. Это почти всегда не так. Романист в какой-то мере списывает своих персонажей с себя, но добавляет черты, взятые у других. Кое-что от Бальзака есть в Луи Ламбере, но также и в Вотрене и даже в бароне Юло. В рассказчике чувствуется что-что от Пруста, но это есть и в Сване, и в Блоке. Я угадываю Мопассана в госпоже де Гильруа – гораздо яснее, чем в Оливье Бертене. Именно ее он наделяет своей болью от старения.

«Когда-то она, как все люди, отдавала себе отчет в беге лет и в переменах, которые они приносят с собой. Как все люди, она говорила другим и самой себе каждую зиму, каждую весну, каждое лето: „Я очень изменилась с прошлого года“. Но все еще красивая, хотя и несколько иной красотой, она не беспокоилась об этом. Теперь же, вместо того чтобы по-прежнему мирно взирать на медленное шествие времен года, она вдруг обнаружила и поняла, как чудовищно быстро бегут минуты». Мопассан сам признавался: «Госпожа де Гильруа – это я». Своей хорошей знакомой, Эрмине Леконт дю Нуи, он писал: «Сейчас во мне сидит та же тревога, что и в ней; я с отчаянием разглядываю свои седые волосы, свои морщины, увядшую кожу на щеках, разрушение всего существа, видное повсеместно. И когда мне доводится ужасно страдать, испытывая печаль от старения, когда я внезапно сталкиваюсь с подлинной эмоцией, я трепещу от радости…»

Познал ли сам Мопассан страстную любовь? Как знать? Флобер научил его: чтобы правильно изобразить страсть, следует заранее отказаться от нее. Кажется, этот отказ ничего не стоил Мопассану. «Я не променяю розоватую форель на саму прекрасную Елену», – говорил он. Эрмина Леконт дю Нуи, автор романа «Романтическая дружба» и его наперсница, писала: «Женщины, чьим рабом он якобы был, значили для него не так много, как, верно, думали сами». На ее вопрос: «Можете ли вы испытывать к ним любовь после того, как проанализировали их грошовые чувства?» – он ответил: «Я не люблю их, но они меня забавляют. Мне нравится разыгрывать их, внушать, что я очарован. Одна в моем присутствии ест только лепестки роз». А вот слова Порто-Риша: «Господин Ги де Мопассан не узнает сердечных мук: получив что-нибудь, он готов сразу это оставить».

При этом нельзя отрицать, что «Сильна как смерть» – роман о любви. Печаль от наступления старости трагична лишь потому, что связана с любовью. Есть пассажи в духе Толстого. Вот Оливье Бертен провел час с девушкой, которую любит, еще сам не осознавая того: «Он напевал, ему хотелось бегать, он готов был прыгать через скамейки, так бодро он себя чувствовал. Париж казался ему каким-то сияющим, более красивым, чем когда бы то ни было». Совсем как Левин в «Анне Карениной», покидая дом Китти, которая согласилась выйти за него замуж.

Порой у Мопассана встречаются находки, которыми можно было бы восхищаться у Пруста:

«Бертен чувствовал, как в нем пробуждаются воспоминания, те исчезнувшие, потонувшие в забвении воспоминания, которые вдруг возвращаются неизвестно почему. Они возникали так стремительно, с таким разнообразием и в таком обилии, что ему казалось, будто чья-то рука всколыхнула тину, обволакивавшую его память.

Он доискивался, откуда появилось в нем это биение пережитой жизни, которое он ощущал и замечал уже много раз, но не с такой силой, как сегодня. Всегда случался какой-нибудь повод к этому внезапному пробуждению воспоминаний, материальный и простой повод, чаще всего аромат, запах духов. Сколько раз женское платье, мимоходом пахнув на него легкой струей духов, вызывало в памяти давно уже стершиеся события! На дне старых туалетных флаконов он также не раз находил частицы своего былого существования. Всякие блуждающие запахи – запахи улиц, полей, домов, мебели, приятные и дурные, теплые запахи летних вечеров, морозный запах зимних ночей – всегда оживляли в нем забытое прошлое, словно эти ароматы, подобно тем благовониям, в которых сберегаются мумии, сохранили в себе забальзамированными умершие события.

Не политая ли трава, не цветущие ли каштаны оживили теперь прошедшее? Нет. Так что же? Не увидел ли он чего-нибудь, что могло быть причиною этой тревоги? Нет. Может быть, черты одной из встреченных им женщин напомнили ему былое и, хотя он не узнал их, заставили зазвучать в его сердце все колокола минувшего?

Не был ли это, вернее, какой-нибудь звук? Очень часто, услышав случайно фортепьяно, или незнакомый голос, или даже шарманку, играющую на площади старомодный мотив, он вдруг молодел лет на двадцать, и грудь его переполнялась позабытым умилением.

Но этот призыв прошлого продолжался настойчиво, неуловимо, почти раздражающе. Что же такое вокруг и возле него могло оживить угасшие чувства?»

Прекрасно, не правда ли? Это появилось за пятнадцать лет до пирожного «Мадлен». Но, описывая мир, он страдает недостатком, которого лишены и Бальзак, и Пруст: он не верит в него. Тут нет вины Мопассана. Его не воспитывали в уважении к обществу, и если нашлась госпожа Вердюрен, и не одна, желавшая включить его в свой тесный кружок, он не встретил ни своей госпожи де Морсоф, ни своей герцогини де Германт.

Второго мая 1888 года Мопассан писал матери: «Я готовлю, очень неспешно, свой новый роман и нахожу это довольно трудным: столько в нем должно быть нюансов, столько предполагаемого и невысказанного. Впрочем, он будет недлинным; надо, чтобы он проходил перед глазами, словно картина жизни, жуткой, нежной и безнадежной». Вся рукопись пестрит исправлениями, вставками и вычеркиваниями. Эпитеты часто исправлены, смягчены, заменены более точными и изысканными. Последняя фраза – «Он лежал, вытянувшись, бездыханный, безучастный, равнодушный ко всякому страданию, умиротворенный Вечным Забвением» – встречается в пяти вариантах. Если в юности он выдавал новеллы, как яблоня яблоки, то последние его романы рождались в муках.

Он говорил Эредиа[302]: «Я ворвался в литературную жизнь, как метеор, и уйду из нее, как молния». Знал ли он, насколько точным окажется это пророчество? В 1889 году вышел роман «Сильна как смерть», в 1890-м – «Наше сердце», его второй роман о любви, не такой удачный, как первый. В 1890 году в нем стала заметна мания величия, симптом общего паралича. В 1892 году, после попытки самоубийства, его пришлось отвезти в Пасси, в лечебницу доктора Бланша. Он умер в 1893-м, находясь в невменяемом, полусознательном состоянии. Можно лишь предполагать, как медленно росло в нем безумие, тревога от того, что он прожил не ту жизнь, писал не те вещи. Как его герой Оливье Бертен, под конец своего короткого и яркого пути он чувствовал, что вышел из моды.

Был ли он прав и каково его «положение» в наши дни? За границей – в Англии, Соединенных Штатах, по ту сторону железного занавеса – он был и остается одним из самых читаемых и любимых французских авторов. Его новеллы включают во все антологии. Многие из них считаются классическими образцами жанра: так оно и есть. Во Франции он не пользуется таким же уважением, как Флобер. Никто не думает сравнивать его со Стендалем, Бальзаком или Прустом, разве что – как сделал я – в связи с отдельными случайными чертами.

Эту оценку, это мнение следует пересмотреть. «Пышка», «Заведения Телье» – вещи совершенные в своем роде. «Сильна как смерть» лучше большинства романов Бурже. Конечно, Мопассан – не Толстой, но сравнивать надо то, что поддается сравнению. Можно ли сказать, что «Кружка пива» стои́т ниже «Вступления крестоносцев в Иерусалим»? Здесь нет общей мерки.

Несчастье Мопассана в том, что он изображал мир «конца века», уничтоженный двумя войнами и разорением целого класса; мир, где неверная супруга говорит: «Ну вот, я – падшая женщина» – и уверена в том, что на ней лежит несмываемое пятно; где при девушках не упоминают о женщинах полусвета; где эти девушки жалеют, что Булонский лес «предназначен не только для собственных экипажей»; где молодые люди проводят время в клубе или фехтовальном зале. На это можно ответить: мир Стендаля – мир госпожи де Реналь и маркиза де ла Моль – отличается от нашего еще больше. Это так, но Стендаль выигрывает в наших глазах благодаря Жюльену Сорелю. «Дама в перчатке» Каролюс-Дюрана[303] – прекрасный портрет; однако, чтобы сравняться с Дега или Мане, художнику недостает презрения к условностям, желания задеть зрителя. Таково же отличие между графиней де Гильруа и герцогиней де Германт. Между тем они принадлежат одному времени, и это время близко к нашему. О «Принцессе Клевской»[304] невозможно рассуждать в том же духе – она с другой планеты.

Это объективное, намеренно обезличенное искусство, где отсутствует всякая мысль, плохо приспособлено к эпохе, когда все жаждут исповедальности и метафизики. Несмотря на свои декларации, Флобер намного больше открывался читателю. «Переписка», «Воспитание чувств» поясняют «Госпожу Бовари». Мопассан, деревенский житель, блуждавший в парижском свете, был более осторожным и замкнутым. Он боялся, что его обманут, и сегодня расплачивается за свою недоверчивость. Однако для читателей из других стран он стал воплощением классического француза XIX века. Эти читатели правы. Когда Мопассан остается в пределах своей Нормандии, он неподражаем. В парижских романах – «Сильна как смерть», «Наше сердце» – он предстает талантом, вырванным из своей среды, вроде Тургенева, пробовавшего писать о Франции; но он сохраняет свои замечательные качества строителя и наблюдателя. Его всегда было трудно понять, ибо он сопротивлялся этому; он заслуживает того, чтобы его поняли лучше. «Я думаю о моем бедном Флобере непрестанно, – писал он, – и говорю себе, что предпочел бы умереть, если бы и обо мне думали так же». Попробуем, перечитывая эту книгу, горестную и куда более откровенную, чем он полагал, думать о нем так же.