Кристин ушла с похорон немного раньше. Ноги ее подкашивались, и она еле добралась до дома. Миссис Хьюз, домоправительница, открыла ей дверь.

– Прекрасная служба, – сказала она низким, скорбящим голосом.

Кристин сглотнула и ответила:

– Да.

– Уверена, что Господь примет мистера К. Независимо от его вероисповедания. Не важно, в какие врата входить в рай, хозяин был прекрасным человеком.

– Спасибо, – отозвалась Кристин.

Глаза снова защипало от слез. Она прошла в гостиную, села и огляделась. Она знала даты изготовления всех антикварных предметов мебели в доме, всех художников, чьи полотна висели на стенах и возраст всех предметов старины, которые Василис с такой аккуратностью перевез из Афин.

Прекрасный дом в стиле королевы Анны в самом центре графства Суссекс был идеальным местом для жизни, тихим, спокойным, где можно было умереть.

Она снова залилась слезами. Подойдя к французскому окну, она посмотрела на сад. Маленький, но невероятно уютный двор утопал в зелени. Воспоминания нахлынули на нее. Терраса в доме Анатоля, он включает ночное освещение, и сад превращается в сказку.

Она покачала головой. Зачем вспоминать. Сказка превратилась в пепел, разбилась о скалы реальности, когда Анатоль открыл ей правду.

– Я не собираюсь жениться на тебе, Тиа. Ты специально это сделала, чтобы женить меня на себе? – сказал он тогда.

Она выпрямилась и расправила плечи.

«Надеюсь, он не заявится сюда, да и зачем? Он не станет марать обувь, переступая порог этого дома, во всяком случае, пока я здесь», – решила она.

Однако, как только она отвернулась от окна, раздался стук в дверь. В дверях гостиной появилась голова миссис Хьюз.

– Простите, хозяйка, но у нас посетитель. Он говорит, что племянник мистера К.

– Спасибо, – сказала Кристин.

Собрав в кулак оставшиеся силы, всю смелость, она вышла к человеку, который разрушил все ее наивные девичьи мечты.

Анатоль стоял напротив камина, осматриваясь, изучая картины классиков на стенах и скульптуры. Лицо его было непроницаемым.

«Для девушки, которую я подобрал на улице, она хорошо устроилась», – подумал он.

Он был в бешенстве. Тиа унаследует все это великолепие и акции мужа, а значит, будет получать хорошие дивиденды. А когда‑то она бралась за любую работу, если там предоставляли жилье.

Рот его скривился.

«Я нашел дуреху и сделал из нее охотницу за богатым мужем. Я дал ей почувствовать вкус роскоши».

В коридоре послышались шаги. Анатоль обернулся. Кристин вошла и, прикрыв за собой дверь, осталась стоять возле нее.

Анатоль ощутил боль в сердце. Она была в дизайнерском траурном костюме, волосы забраны назад в тугой пучок, лицо бледное, со следами недавних слез. От легких кудряшек, задорно свисающих до плеч, не осталось и следа. Тиа изменилась.

Он вспомнил, как она стояла, вся дрожа, у его машины, как рассыпалась в извинениях, что вышла на дорогу в неположенном месте, как он вытирал ее слезы платком…

– Что ты здесь делаешь? – процедила она.

Тиа стала другой, и ему потребовалось некоторое время, чтобы это понять. Голос звучал сухо, четко, будто Тиа была рождена для роскоши. Ее внешний вид только подтверждал это. Строгость костюма, прическа, поза и жесты, как она несла себя.

– Мой дядя умер, догадайся, почему я здесь? – ответил он так же сухо.

Анатоль должен быть жестким. Это необходимо.

– Ты хочешь посмотреть его завещание? – спросила она с вызовом.

Он цинично взглянул на нее.

– Зачем? Он наверняка оставил тебе все. Разве не для этого ты за него выходила?

Тиа побледнела:

– Он оставил кое‑что тебе. Я пришлю эти вещи с курьером, как только суд официально утвердит завещание.

Тиа помолчала, собираясь с силами. Затем снова заговорила с высоко поднятой головой:

– Анатоль, зачем ты пришел? Прости, что похороны прошли здесь, а не в Афинах, но Василис хотел, чтобы его похоронили именно здесь. Они с викарием были друзьями и любили цитировать Эсхила. Викарий читал лекции в Оксфорде, и им было о чем поговорить. Им также нравился Пиндар…

Она замолчала. Зачем она говорит ему о древнегреческих писателях? Разве ему это интересно?

Анатоль странно смотрел на нее, как будто ее слова его удивили. Для него не было открытием, что его образованный дядя увлекался классической греческой литературой и обсуждал ее с таким же эрудированным приятелем.

Тиа сделала глубокий вдох и снова вернулась к беспокоящему ее вопросу. Нервы были натянуты до предела.

– Пожалуйста, даже не думай перевозить гроб в Грецию. Он бы этого не хотел…

Анатоль отрицательно покачал головой, как будто такая мысль и не приходила ему в голову, когда он стоял за оградой кладбища и смотрел, как вершится обман века, – женщина горюет у могилы мужчины, который был старше ее на тридцать лет и которого она женила на себе.

– Итак? – спросила Тиа, все еще ожидая объяснений.

Он и сам не знал. Он следовал за инстинктом… решение было принято мгновенно, и вот он здесь. Зачем?

– Я пришел выразить соболезнования, – услышал он собственный голос.

– Что ж, видимо, не мне, – вздохнула она, не столько отвечая ему, сколько признаваясь самой себе.

Анатоль смотрел на нее и не мог наглядеться. Как же она была хороша, ее врожденная миловидность, которая обворожила его и заставила впустить ее в свою жизнь, заматерела и превратилась в истинную красоту.

Способна ли Тиа на самом деле горевать по усопшему мужу?

Маловероятно. Она должна радоваться, что наконец‑то свободна от старика‑мужа и может распоряжаться его деньгами как хочет. Анатоль снова почувствовал укол совести. Он ненавидел то, во что она превратилась, во что он сам ее превратил.

– Анатоль, я прекрасно знаю, что ты обо мне думаешь. Если ты собираешься поливать меня грязью, я выставлю тебя за дверь, так как я не обязана перед тобой отчитываться, как и ты передо мной. Наши пути давно разошлись. Ты сделал свой выбор, я его приняла. У меня не было другого выбора. Ты не можешь винить меня, и я тебя не виню. Твой дядя женился на мне по доброй воле, никто его не заставлял. Если тебе это не по нраву, что ж, это не моя проблема.

Если бы у нее на голове был клубок змей вместо волос, он бы удивился не меньше. Это была не та милая Тиа, которую он помнил, это была злобная гарпия.

Кристин видела, что он в недоумении. Она могла бы рассмеяться ему в лицо, но сейчас ей было не до смеха. Она противостояла ему из последних сил. Хоть смерть Василиса не была внезапной, она до сих пор не могла поверить, что сегодня похоронила его.

– Анатоль, я понятия не имею, зачем ты пришел. Нам нечего больше друг другу сказать. Нечего, понимаешь. – Она закрыла глаза, собрала последние силы и продолжила: – Я верю, что ты скорбишь вместе со всеми, ведь он был тебе как отец.

В горле встал ком. Слезы снова подкатили. Тиа не могла больше говорить. Она хотела лишь одного – чтобы он ушел.

– Что ты собираешься делать с этим домом? – спросил Анатоль цинично. – Наверное, продашь его, чтобы отмыть наследство, полученное нечестным путем?

Почему он говорит с ней в таком дерзком тоне? Тиа сглотнула. Она знала, что он думает о ее браке с Василисом, но чтобы так открыто ее обвинять…

– Я не собираюсь его продавать, – холодно ответила она. – Это мой дом, и он полон хороших воспоминаний.

– Ты должна будешь вести пристойную жизнь, оставшись здесь, – предупреждающе сказал он.

– А то я не знаю, – с нескрываемым сарказмом ответила Тиа.

Глаза Анатоля заблестели.

– Ты молодая женщина и теперь можешь снова крутить романы с мужчинами. Тебе не придется выходить за старика, ты можешь выбрать себе молодого и красивого, даже если у него не будет ни копейки за душой. Я бы предпочел, чтобы ты уехала куда‑нибудь подальше, где могла бы зажигать на вечеринках, заводить романы и держать свое замужнее имя подальше от таблоидов.

Сколько он еще будет ее унижать?

– Анатоль, я в трауре и не собираюсь ходить ни на какие вечеринки и тем более тусоваться с альфонсами. – Она повернулась, распахнула дверь и продолжила: – Пожалуйста, уходи. Нам не о чем разговаривать.

Кристин подчеркнуто ждала, пока Анатоль выйдет в коридор. Анатоль являлся племянником ее мужа и пришел, чтобы выразить соболезнования. Все, включая миссис Хьюз, должны думать именно так и никак иначе.

Анатоль прошел мимо нее к выходу. Ей в нос ударил до боли знакомый аромат его одеколона.

На нее нахлынули воспоминания, настолько явственные, что на долю секунды ей захотелось взять его за руку, прижаться к нему, почувствовать его сильные руки, его твердую грудь, ощутить его поддержку и расплакаться, скорбя по мужу.

Однако этого не могло произойти. Анатоль был так же далек от нее, как небо от земли. Он отверг ее. Ничто не могло заставить их снова быть вместе, ни тогда, ни сейчас, никогда.

«Это последний раз, – решила Кристин, – я больше не должна с ним встречаться, это невыносимо».

Сердце Тиа болело.

Анатоль прошел мимо нее к двери, даже не взглянув на нее. Лицо его было напряженным, непроницаемым, словно выточенным из камня. Тиа уже видела такое выражение его лица в тот самый день в Афинах, который стал для них роковым.

Вдруг на лестнице на второй этаж показался мальчик и звонко прокричал:

– Мама!

Анатоль замер, не веря собственным ушам. Рука его уже была на ручке двери, еще один шаг, и он мог бы навсегда покинуть этот дом. Он повернулся. Будто в замедленной съемке он увидел мальчугана, старающегося как можно скорее сбежать вниз по лестнице, средних лет женщина, явно няня, сжимала его руку, удерживая от слишком быстрого бега. Мальчик устремился к Тиа, она подхватила его на руки, обняла, поцеловала и, поставив на пол, нежно сказала:

– Привет, проказник. Ты хорошо себя вел?

Ее голос был настолько теплым, нежным, настолько знакомым, что грудь Анатоля сдавила боль.

– Да, – сказал радостно малыш, – мы рисовали. Пойдем, я покажу тебе.

– Конечно, милый, чуть позже, – услышал он ее голос, такой же мягкий, каким он помнил его с тех пор, как они были вместе.

Тут мальчик вопросительно перевел взгляд на Анатоля, стоящего в дверях.

– Привет, – сказал он звонко.

Его живые пытливые глаза смотрели прямо на Анатоля, ждали ответа.

Но тот не мог сказать ни слова.

«Боже, у нее есть сын».

Он перевел вопросительный взгляд от мальчика с черными как смоль волосами и темными глазами на его мать. Он был поражен, и даже больше.

Что‑то шевельнулось в его душе, какие‑то чувства проявили себя. Он не мог описать это.

– Я не знал, – сказал он дрожащим голосом.

Ему показалось, что она крепче сжала руку ребенка. Лицо ее снова приняло холодное, замкнутое выражение, совершенно не похожее на то, с какой любовью она обращалась с малышом:

– Откуда тебе было знать? Это Ники, – пояснила она, переводя взгляд на сына, – Ники, это твой… – Она запнулась.

На секунду Анатолю показалось, что она просто не в состоянии произнести это слово.

Он первым нашелся и закончил ее предложение, определив, кем он юридически приходится мальчику.

– Твой двоюродный брат.

Ники с пущим любопытством посмотрел на него:

– Ты пришел поиграть со мной?

Его няня и мать тут же вмешались.

– Нет, Ники, не все, кто приходит в наш дом, хотят с тобой играть, – напомнила ему няня.

Ее голос звучал ласково, но твердо, как будто она повторяла это каждый день.

– Милый, твой… твой двоюродный брат здесь из‑за нашего бедного деда… – сказала Кристин и тут же пожалела об этом, но была не в том состоянии, чтобы продумывать наперед.

Сейчас силы ее были на исходе, и она не должна была никому ничего доказывать, ни с кем не бороться, просто пережить этот кошмар. Как только Анатоль закроет за собой дверь, она сможет выдохнуть, выплакать накопившиеся переживания, сможет снова стать собой.

– Деда? – переспросил он удивленно.

Его вопрос поразил ее словно пулей. Кристин стояла ни жива ни мертва. Она должна была объяснить, почему назвала Василиса дедом.

Взглянув на сына, Тиа поняла, что совершила еще большую ошибку. Сказать Анатолию, что Василис дед Ники, было еще полбеды, расстроить ребенка – уже совсем другое дело.

Ники скуксился и закричал:

– Где он? Я не хочу, чтобы его не было! Я хочу деду дома!

Сердце Кристин разрывалось. Она присела на корточки рядом с малышом, обняла его и начала утешающе гладить по спинке, мальчик всхлипывал. Она говорила ему, как сильно болел Василис, что сейчас он на небесах и снова здоров и что однажды они встретятся.

Внезапно краем глаза она увидела, что кто‑то сел рядом с Ники.

Анатоль. Он протянул руку, похлопал мальчика по плечу и понимающе спросил:

– Ты говорил, что рисовал с няней?

Кристин почувствовала, как сын зашевелился в ее объятиях и повернулся к Анатолию. Лицо его было заплаканное. Малыш кивнул.

Анатоль продолжил так же вкрадчиво и загадочно:

– Почему бы тебе не нарисовать картинку специально для… для деда?

Он немного споткнулся о слово «дед», но все же сказал это.

– Когда я был маленьким, я рисовал поезд для… деда. Он был ярко‑красный с голубыми колесами. Ты тоже можешь нарисовать, и тогда у него будут две картинки от нас.

Кристин видела, как ее сын смотрит на Анатоля. Горло ее сдавило, как будто металлическая проволока обвилась вокруг ее шеи.

– Можно он будет голубой? – спросил мальчик.

– Конечно. Голубой с красными колесами, – улыбнулся Анатоль.

Малыш просиял. От слез не осталось и следа. Он взглянул на няню. Та стояла в сторонке, готовая в любую секунду вмешаться.

– Какая прекрасная идея! – воскликнула она. – Пойдем нарисуем поезд.

Она протянула руку, и Ники взялся за нее, готовый пойти наверх.

У лестницы он обернулся и сказал:

– Мы с няней идем рисовать поезд для деда.

Кристин улыбнулась:

– Чудесная идея, милый.

– Покажешь мне, когда закончишь? – сказал внезапно Анатоль и поднялся.

Ники кивнул, и они с няней отправились наверх. Кристин проводила их взглядом, а затем попыталась встать. Голова ее закружилась, и черные мушки залетали перед глазами. Пульс стучал в голове и ушах. Она покачнулась. Внезапно почувствовала твердую руку, которая ухватила ее за локоть.

На исходе сил она высвободилась и отстранилась.

Анатоль прошептал так, что было слышно только ей:

– Я даже подумать не мог…

Кристин дрожала, но голос оставался твердым и решительным.

– Как я и сказала, откуда тебе было знать? Если Василис решил не говорить тебе, зачем мне это делать?

Анатоль буравил ее глазами, такими темными, совсем как у Ники. Кристин снова почувствовала головокружение. Она не должна об этом думать. Глаза Василиса тоже были темными, типичными греческими, а темный цвет почти всегда доминирует. Неудивительно, что сын не унаследовал ее голубых глаз.

– Почему мальчик зовет моего дядю дедом? – спросил он серьезно.

Тиа вздохнула:

– Василис думал, так лучше, разумнее…

Она замолчала.

Но Анатоль не намерен был отступать.

– Почему?

Его глаза буравили ее. Кристин потерла ладонью лоб. Последний месяц был для нее полон кошмаров. Сначала тяжелая болезнь Василиса, ужасные две недели горя после его смерти, и теперь в день похорон она встретилась с человеком, из‑за которого и вышла за Василиса.

– Твой дядя знал, что у него слабое сердце и что он умрет, когда Ники будет еще маленьким. Поэтому он решил…

Она глубоко вздохнула, выдавливая из себя слова:

– Он решил, что для Ники будет лучше, если тот будет считать его дедом, так он легче перенесет утрату.

Губы Тиа дрожали, глаза наполнились слезами, а руки крепко сжались в кулаки, так что ногти впивались в ладони.

Анатоль молчал, мысли сновали в его голове со скоростью света. Воспоминания всплывали одно за другим.

«Я не намерен становиться отцом, даже не пытайся меня заставить».

– Василис сделал все правильно, – сказала Тиа тихо. – У Ники останутся только бледные воспоминания о нем, но эти воспоминания будут только хорошими. Я всегда буду отзываться о нем с уважением и почтением, и Ники запомнит это.

Тиа сглотнула, но сделала еще одно усилие, чтобы сказать то, что должна.

– Спасибо тебе за идею нарисовать паровозик. Это отвлекло мальчика от грустных мыслей.

– Я вспомнил, как сам рисовал картинки для дяди. Он приходил к нам и играл со мной. Я был рад этому. Позднее он приходил и увещевал моего отца остепениться ради меня, но все было зря.

Анатоль нахмурился. Он и так сказал слишком много. Он поднял глаза на Тиа и серьезно произнес:

– Нам надо поговорить.