Моя бабка Варвара Корнеевна жила у нас в небольшой комнатке возле кухни. Тощая, подвижная, с морщинистым смуглым лицом. Трудно представить, что она была когда-то красавицей. Но возле большого потускневшего зеркала на синих обоях висела ее фотография: черноглазая дивчина удивительной красоты, в буденновском шлеме на коротко подстриженных волосах, в штанах и в гимнастерке с орденом боевого Красного Знамени стоит опершись на конноармейский клинок. Вид у конармейки необычайно лихой. Еще бы! Бабка была пулеметчицей, носилась по степям на тачанке и даже скакала верхом.

Буденный наградил ее орденом, расцеловал в обе щеки и сказал: «От Варвары и бабой не пахнет, она у нас молодец».

Конармейцы ей прокричали «ура». Они за девицу ее не считали. «Наш парень», — говорили о ней. Все же влюбился в нее черноморский матрос Варсанофий Подколзин.

Судьба затесала его каким-то образом в конницу. Варсанофий командовал эскадроном. Когда, опрокинув укрепления Врангеля, Красная Армия прорвала Перекоп и Конармия докатилась до Черного моря, в Севастополе бабка и дед поженились.

Со стороны бабки на свадьбе были в гостях лихие конармейцы и сам начдив Городовиков, со стороны жениха — черноморцы-матросы. Пили чистейший самогон. Молодым прочили блестящее будущее — и не ошиблись.

После гражданской войны Варвара-пулеметчица работала в ПУРе, а Подколзин — в штабе Военно-морских сил.

У них родилась дочь Александра, которую они выдали впоследствии за студента-физика Строганова. Это и были мои отец с матерью.

Дед погиб в самом начале Великой Отечественной войны, на переходе из Таллина в Кронштадт, подорвавшись на мине. Бабка в эти дни опять воевала и снова в кавалерийских частях, с Окой Городовиковым… Инспектор кавалерии Городовиков определил бабку к делу. Он возил ее с собой в глухие леса, где кавалерия (в последний раз в истории войн) готовилась к рейдам во вражеские тылы.

Бабка зажигала сердца молодых бойцов рассказами о традициях легендарной Конармии. Орден Боевого Красного Знамени, в начале войны очень редкостный, горел на ее гимнастерке и убеждал слушателей в полной правдивости бабкиных слов.

Конники уходили в ночные опасные рейды по тылам гитлеровцев. Бабка рвалась вместе с ними. Городовиков, посмеиваясь в усы, ее не пускал: «Ты, Варвара, дороже золота, убьют — кем я тебя заменю?»

Бабку все-таки ранило, и тяжело, когда гитлеровцы обрушили сотни фугасок на лес, где готовился рейд. Городовиков ее вывез в Москву, уложил в госпиталь. Мы все были в эвакуации. Когда вернулись в сорок четвертом, бабка, исхудавшая, почерневшая, надрывно кашляла в платок. На груди ее был второй орден Красного Знамени.

Мать кинулась бабке в объятия, отец почтительно поцеловал ее сухую, в морщинах и голубых узлах руку, но не удержался от шутки:

— Вы у нас, Варвара Корнеевна, драгоценная реликвия прошлого.

— Прошлого? — обиделась бабка. — Я и нынче, зятек, воевала, а не отсиживалась в Чувашии.

Долго матери пришлось ее уговаривать на отца не сердиться. Окончательно бабка оттаяла через несколько месяцев. У входной двери раздался звонок. Я побежал открывать — и оторопел: за дверью стоял с букетом цветов сам Ока Иванович Городовиков со своим адъютантом. Генерал спросил, дома ли Варвара Подколзина.

— Бабушка! — заорал я неистово. — Иди, смотри, кто к тебе!

— Господи! — воскликнула выбежавшая из своей комнаты бабка. — Ока Иванович! Милый! Да вы все такой же!

— Вот уж нет! — усмехнулся Городовиков. — Стареем, Варвара, стареем.

Она не знала, куда гостей усадить. Представила меня, мать. Городовиков сказал, что об отце моем много слышал:

— Нынче настало их время, физиков.

— Да, кони, бедные, нынче у нас не в почёте, — пригорюнилась бабка. Читала в газете статью, пишут: век кавалерии кончился.

— Ну, кавалерия и в нынешнюю войну послужила, — сказал Городовиков, но потери были велики. Конь, он друг человека. До слез его жалко.

— Кому говорите, — вздохнула горестно бабка. — Мой Черныш умирал, он со мной, как родной брат, прощался; тоски смертной в глазах его век не забуду.

— А помнишь, Варя, гражданскую? Штаб наш спасла, пулеметным огнем от белых прикрыла…

— Ну уж, скажете тоже: спасла! — засмущалась бабка. — А что прикрыла то верно. Прикрыла.

И бабка принялась вспоминать. Я чувствовал себя совершенно счастливым: мои сверстники о гражданской войне только в хрестоматиях да в книжках читали… А здесь сидят два ветерана легендарной Конармии и так просто, как о вчерашнем футболе, о таких делах вспоминают; даже адъютант, совсем молодой, слушает с огромным вниманием…

— Ну, нам пора, — взглянув на часы, сказал Городовиков. — Ты, Варвара, ни в чем не нуждаешься?

Бабка заверила, что всем обеспечена (так, собственно, оно и было).

— Внук-то в отца пойдет, в физики, или в моряки, в Деда?

— Да он еще сам не знает, — ответила бабка. — Разве в его годы такое решать? Он и моря-то никогда не видал…