Был я некогда богатым

И любимым всеми братом,

Но, от старости горбатым

Став, не стал уж тороватым,

Оказавшись виноватым

И проклятыми проклятым.

Сплю на ложе жестковатом,

Состою теперь за штатом.

А питаясь с недохватом,

Стал и грязным и лохматым.

Изгнан был я капелланом

И презренным, и поганым,

И жестоким стариканом,

Словно был я басурманом,

Сам же был он истуканом

Или сущим Дацианом[554].

Он любил меня сначала,

Затаив корысти жало,

А когда моих не стало

Денег, то любовь пропала,

Участь жалкая настала

И, узнавши зла немало,

Выгнан был примас усталый.

Он казался мне примерным

И шептал мне лицемерно,

Обольщенный денег скверной:

«Брат мой, друг тебе я верный».

Обольстился я угодой,

Но, лишившися дохода,

Выгнан был не на свободу,

А на муки и невзгоду

В холод, дождь и непогоду.

Непогоде на мученья

Отдан я без сожаленья

За грехи и преступленья.

Как Иуда, без сомненья,

Я достоин удавленья:

Хору вашему служенье

Предал я, и в заблужденье

Предпочел я униженье

Истинному наслажденью.

Тот, кому я сам предался,

Любодеем оказался,

Я же с жизнью распрощался,

По своей вине попался

И до гибели добрался.

Быть разумным не умея,

Глубоко погряз во зле я,

Сам себе сломивши шею,

Вздумал, что, больных жалея,

Хворым помогу в беде я,

Взяв одежду победнее.

В этой горестной затее

О небес забыл царе я.

Грешен я, но ради бога

Не судите меня строго!

И до смертного порога

Горьких слез пролью я много.

Горько плачу и рыдаю,

Но не тщетно я стенаю,

Вашу доброту всегда я

С умиленьем вспоминая.

О, примаса участь злая,

Я о ней не забываю!

Но пускай и навсегда я,

Днесь отверженный, страдаю,

Но, на вас я уповая,

В нищете не унываю.

Бедности влачу я долю:

Мой участок, мое поле —

Вот мой мир, и поневоле

Не схожу теперь оттоле.

Был богатым я дотоле,

Говорил, шутил я вволю

И острил я не без соли,

Но теперь для этой роли

Нищий не годится боле.

Где я пищу раздобуду,

Нищий? От монахов буду

Ждать ее, но не забуду

Муз, Гомера, и пребуду

Их поклонником повсюду.

Я не жду даяний груду,

Только, коль стою покуда

Я на паперти, зануду

Не прогнали бы оттуда.

Облегченье как найду я?

Но к мирянам не пойду я.

Мало ем и мало пью я,

Брюха я себе не вздую:

Пищу я люблю простую

И немногого ищу я;

Но, коль с голоду помру я,

Обвинить вас не миную.

Но вы знаете ли, братья,

Иль имеете ль понятье

О моем от вас изъятье?

Расскажу, не стану врать я,

Коль не заслужу проклятья.

Будет это всему клиру

Сладостней, чем слушать лиру.

Выгнан был хромой несчастный

Из обители прекрасной,

Словно вор иль враг опасный,

Был избит вожжой ужасной.

Гнал его от злобы красный

Паламед Вильгельм всевластный

Ганимед-распутник страстный[555].

Брат расслабленный, увечный,

Должен был бы, страждя вечно,

Принят ласково, сердечно.

Скромен был он безупречно,

Провинившись лишь беспечно.

Но его бесчеловечно

В грязь втоптали бессердечно.

Выбросили в грязь хромого

Брата и лишили крова.

Крик услышал я больного

И пошел на помощь снова,

Но и тут меня сурово

Выкинули чуть живого.

Вместе с братом очутился

Я в грязи, и с ним томился,

И, хоть я к добру стремился,

Грешником для всех явился.

Вместе были со злодеем

Хананеи с хананеем,

Фарисеи с фарисеем.

Кроме Бога, не имеем

Мы защиты, и не смеем

Мнить, что горе одолеем.

Плакал я один, и щеки

Заливали слез потоки,

Потому что был жестоко

Мучим старец одинокий.

Плакал, видя, что блюститель

Осквернил свою обитель:

Он был девок развратитель,

Матерей и жен губитель,

Нищих яростный гонитель!

Вы его не уличите ль,

Что им выгнан, как грабитель,

Старый был его сожитель?

Всякий слышал местный житель,

Что рыдал он, как проситель.

И, страдая от недуга,

Ни священника, ни друга

Не нашел себе в услугу,

Хоть и обошел округу

Он от севера до юга.

Но когда взялся я смело

Осудить, что так терпело

Старика больное тело,

Выгнан был за это дело

За обители пределы.

Обвиненного прогнали,

Возвращаться запрещали,

Пить и есть мне не давали:

Капеллану потакали.

Все дары, что в храм влагали,

Паламеду отдавали,

Ганимеду уделяли,

Иль племяннику вручали.

Певчие же без печали

Негодяя восхваляли.

Братья, вот мое желанье:

Дайте мне вы обещанье

Не солгать в своем признанье

О Примасовом страданье.

Заслужил ли величанье

Иль, напротив, оплеванье

Злой старик без состраданья,

При своем высоком званье

Полный мерзкого желанья,

Осудивший на изгнанье

И лишивший пропитанья

Тех, кто славное признанье

Заслужил и почитанье

Всему свету в назиданье?

1. Пастырь наш, аду утеха, а божией церкви помеха,

Видно, мерзавец, для смеха ты подал мне шубу без меха!

2. «Што это за одеянье? Покупка иль чье-то даянье?» —

«Выпрошен плащ, и с успехом; увы, не подбит лишь он мехом».

«Чей же сей дар столь богатый?» — «Подарок большого прелата». —

«Дар поднося столь завидный, желал тебе смерти он, видно!

Право, зимой лишь потеха такая шуба без меха:

Стужа землю застудит, и что с тобой, горестный, будет?»

3. «Шуба, бедная шуба, на плащ похожая грубый,

Верь, мне мерзнуть не любо, стучат от холода зубы!

Будь моею защитой от зимней стужи сердитой, —

Может, с тобой я согреюсь, и скрыться от ветров надеюсь».

Шуба в ответ мне на это: «Теперь ведь зима, а не лето:

Голой тканью своею согреть я тебя не сумею!

Я от зубов аквилона не буду надежным заслоном,

Нот тебя не минует, коль тоже сквозь дыры задует:[556]

Так-то, с обоего бока пронзит тебя вьюга жестоко». —

«О, жестокая стужа!» — «Еще бы, а будет и хуже!

Есть на то и причина: одежка плоха без овчины.

Право, ты глупо поступишь коль теплого меха не купишь

Да не зашьешь все прорехи, иначе не будет утехи.

Я-то тебе сострадаю и вправду утешить желаю,

Но сойду я, дырява, за Иакова, не за Исава»[557].

В горьком месяце мае познал я удел Менелая:

Были в слезах мои взоры затем, что лишился я Флоры.

Май — это время цветенья, а я был в тяжком смятенье:

Флора — это ведь тоже цветок, а на чьем она ложе?[558]

Плачу вослед я Флоре: меня ты оставила в горе,

Больше не знать мне покоя, доколе не свижусь с тобою.

Лучшей была ты подругой, зачем же бросаешь ты друга?

Ах, воротись, и досада исчезнет от милого взгляда.

Днем я на суше и море ищу, кто слышал о Флоре,

Ночью я в сновиденьях томлюсь, как в цепях своих пленник,

Хуже, чем пленник, чем странник, чем в дальней чужбине изгнанник.

Жизнь я влачу, и на щеки струятся мне слезные токи, —

Их сдержать не могу я: их высушат лишь поцелуи.

Ах, воротись, дорогая, и вновь я счастье узнаю —

Буду счастливее Кира, властителя целого мира,

Буду счастливее оных царей в драгоценных коронах.

Где от меня ты укрылась, куда от меня удалилась?

Выйди, не прячься, не надо, несчастному дай мне пощаду.

Где ты нашла мне замену? Какую дал тебе цену

Тот, кто даже не знает, как друг твой жестоко страдает?

Так я тоскую о Флоре, как горлица мучится в горе,

Друга лишась дорогого и, ах, не желая другого!

Так я уныло скитаюсь и в дом свой пустой возвращаюсь,

Томным раскинуться телом на ложе, увы, опустелом.

Ты ведь одна мне отрада, других подруг мне не надо:

Уж такова мне судьбина — страдать страдой голубиной,

И, претерпевши лишенье, не ведать вовек утешенья.

Горе душу мне точит, а Флора на это хохочет:

Птице иного полета, ей горлицей быть неохота —

Похоть в ней блудная тлеет, одна она спать не умеет.

Ежели в гости блудница к тебе соберется явиться,

Прежде помешкает знатно, хоть звал ты ее многократно:

Краску кладет и белила, брови себе насурьмила,

Всю красоту наводит и важной походкой выходит.

В доме твоем появляясь, она говорит, задыхаясь,

Будто шла издалека и, ах, устала жестоко.

С виду даже робеет, хоть опыт немалый имеет!

Чтоб угодить подруге, ты кличешь, чтоб ловкие слуги

Всюду ковры стелили, порядок везде наводили,

Дом украшали цветами, чтоб сладкими пахло духами, —

Гостье будет приятно войти в твой дом ароматный.

Самые лучшие вещи в глаза красавице блещут;

Повар рвется на части — готовит отборные сласти.

Гостья твоя прихотлива, разборчива в пище на диво —

Тронет, откусит, пригубит, посмотрит, что любит, не любит.

Слуги вино из подвала пред ней наливают в бокалы —

Девка посмотрит, проглотит, поморщится, нос отворотит.

Спать с тобою ложится ни дать ни взять, как девица;

Только ты к ней подлезаешь, кричит: «Меня ты пронзаешь!»

Стонет, ломая руки, что этой не вынесет муки;

Так она жмется, что еле дорогу нащупаешь к цели;

А ведь она бы вместила в себя и ослиную силу!

Утром на улицу выйдет — боится, что кто-то увидит;

Чтобы ее не узнали, укроет лицо в покрывале.

Если ж ее не к себе ты приводишь, а в дом к ней заходишь, —

Дом этот жалок, грязен, убог и на вид безобразен;

И на столе негусто: один салат да капуста —

Вот и все угощенье. А если нужны умащенья, —

Купит бычьего сала из туши, какой ни попало,

Купит, потратясь немного, овечью ли, козью ли ногу,

Хлеб растолчет и размочит, черствевший с давешней ночи,

Крошек в сало добавит, вином эту тюрю приправит,

Или, вернее, отстоем, подобным винным помоям.

А чтоб торговец в лавке расчелся бы с ней без надбавки,

Оба при каждой покупке на палочке режут зарубки.

Так же она получает и то, чем гостей угощает:

Медную мелочь потратит, а на пять обедов ей хватит.

Ежели к двери убогой подходит шут босоногий,

Мим, игрок-оборванец, иль пьяница, худший из пьяниц,

Лишь бы, силою полон, могучими чреслами цвел он, —

Дверь перед ним нараспашку, а ты завидуй, бедняжка.

Ей забулдыга милее Пелопа, милее Пелея,

Он самому Диомеду над ней не уступит победу.

С ним она спорить не будет, а всякий стыд позабудет

И с головой непокрытой за ним побежит неумытой

В самое грязное стойло, чего бы ей это ни стоило —

Тут уж брезгливости нету, и малой довольна монетой,

Мчится, куда ни покличут, коль видит такую добычу.

Словно пчела, что за медом летит на любую колоду,

Так блудница бежит за мужланом, ей трижды желанным,

А получив, что хотела, любому отдаст свое тело.

Пир на свадьбе великой пирует Орфей с Евридикой;

Мать-богиня Орфея поет им гимн Гименея[559].

Третий день на исходе, как вдруг беда происходит.

Счастье на свете непрочно: ногою шагнув ненарочно,

Дева на змея ступает; змей свою пасть разевает

И в наступившую грубо вонзает жестокие зубы.

Змей ногою раздавлен, но пир тоскою отравлен:

Яд восходит по ране, девица теряет дыханье,

Муж на нечаянной тризне чуть сам не лишается жизни;

Хочет он плакать жестоко, но много ль от этого прока?

Мужу не свойственны стоны. Вершится обряд похоронный,

Сам он в горе великом склонился над мертвенным ликом.

В землю опущено тело, к Плутону душа отлетела.

Сухи Орфеевы вежды, на лиру его все надежды:

В сердце своем он угрюмо скрывает великую думу:

«В струнном бряцании лиры — почет владыкам эфира;

Сам богов повелитель — гармонии лирной любитель;

Силою струнного звона смягчу я и сердце Плутона —

Песнь мне откроет дорогу, как речи аркадского бога»[560].

Лиру в порядок привел он, по струнам рукою провел он,

Вот уж умелые руки исторгли сладчайшие звуки, —

И, неподвластный смятенью, идет он за милою тенью.

Вот он, не зная покоя, стоит над Плачем-рекою;[561]

Дав перевозчику марку, вступает в Харонову барку —

Барка тяжко осела под грузом смертного тела, —

С лирой в руках невозбранно идет в залетейские страны

Прямо к дворцу Плутона, к его высокому трону.

Царь преисподней тоскует, взирая на дерзость людскую,

И вопрошает, что ищет пришелец в подземном жилище?

В струны Орфей ударяет, к царю свою речь обращает:

Внемлет царь сановитый, безмолвна царская свита.

«Слава, слава Плутону, владыке подземного трона!

Дан судьбой тебе жребий царить не в море, не в небе, —

Здесь, у последнего крова, где всем нам удел уготован,

Ты восседишь в диадеме, от нас почитаемый всеми,

Ибо, рано иль поздно, смерть всех похищает нас грозно,

Чтобы в твоей мы державе ответ по чести держали

И по заслугам награды имели, и кары терпели.

Добрым и злым, одна нам дорога к подземному богу!

Двор твой, я вижу, дивится, что смел я живым здесь явиться?

Пусть дивится: причину скажу я тебе, господину.

Сила любви необорной свела меня в край этот черный

Следом за милой женою, кончиной похищенной злою,

Коей причина — не старость, не мор, а змеиная ярость.

Пусть для подземного мира не даром звучит моя лира:

Пусть в награду за песню моя Евридика воскреснет!

Дар этот, знаю великий, — к лицу он такому владыке:

Стоит подобного дара звучащая в аде кифара!

Не о бессмертье прошу я, не с дерзкой мольбою вхожу я —

Пусть лишь будут даны ей обычные сроки земные,

После которых мы оба сойдем в земную утробу —

Смерти добычей двойною, за милость достойной ценою...»[562]