Я к тебе, кто доднесь был неизвестен мне

И кто славой мне дан громкого имени,

О искусник, пишу: пусть без тебя чуть-чуть

Слух наполню обидами.

Что привыкли к стихам, перья мои, собрат,

И к тому же, о боль, песни мои вослед

Зависть гложущая мне отложить велит;

Я их все отложил теперь.

Не хожу по святым Зевса пределам я,

10 И недолго пришлось видеть мне таинства,

Там где любит венчать голову мудрых лавр;

Все отброшено это прочь.

Нет влеченья к тому, чтобы священных муз

Свет меня озарил, нет и желания

Увидать, наконец, пики горы двойной[46]

И поток Геликона мне.

Не без слез я сказал: муза моя, прощай,

И прощай навсегда также ты, Феб-отец,

Отдых некогда наш, наша любовь; тебя

20 Против воли бросаю я.

Зависть гложет, теснит дивных поэм стихи,

Их терзает толпа непонимающих;

Да, теснит, но есть честь — сонмы Аркадии,[47]

Звезд самих многочисленней.

Эти песни, что всем древним векам милы,

О несчастье, она в долгих гонениях

С Каллиопой самой[48] красноречивою

Давит лютой стопой, взъярясь.

Зависть, воспламенясь черным огнем, поверь,

30 Непрестанно своим зубом, вносящим яд,

Всех искусных людей будет терзать всегда,

Будет их поносить всегда.

Думал часто один молча об этом я,

К человеку стремясь всею тоской своей,

Кто кифары святой гнал бы завистников.

Рад я: здесь ты союзник мой.

Я признаюсь — меня вяжет лихая боль;

Спеси, варварства всех наглых ревнителей,

Дщери Зевса[49], прошу, вместе оплачем здесь,

40 Случай этот ведь стоит слез.

Сонм невежд, что святых не понимает строф,

Презирая чернит звуки Кастальских муз;

Ты же, муза, гоня глупых, безмозглых прочь,

В безысходной нужде сама.

Но безумство их душ, сердца безжалостность

Укрощает она, лютого демона.

Коль подобен ты ей, песни люби, берясь

Вновь за лиру, что дарит мир.

Но уж так глубоко в сердце твоем теперь

50 Ярость та и теснит печень во всю твою,

Что Пеона рукой[50] не истребить ее,

И спасения нет тебе.

Как ты жалок, увы, кто отвергаешь дар

Столь целебный тебе дивного пластыря,

Ты вредишь и врачу — разве излечишься?

Ты не жив, ты кончаешься.

Жалкий, я ухожу: песни претят тебе?

Вот апостол, писал Павел галатам кто,[51]

Внес в посланье свое лиру Меонии,[52]

60 Порицая обжорства грех.

Очень часто к тому ж люди ученые

В книгах нравственных все, лавром венчанные

Песнопенья берут, к церкви приладив их, —

Лев, Лука и Иероним.[53]

Что ж? Ужель не сочтешь верной причину ты,

Создающую стиль? Разве не правду я

Здесь сказал обо всем, спутник мой? Правду здесь

Я сказал, а судьей ты был.

Не услышишь нигде трубный Вергилия

70 Глас и лиру — нигде, прелесть Гомерову,

И нигде, мне поверь, не услыхать стихов

Утонченных Папиния.[54]

Где, скажите мне, Флакк,[55] светоч поэзии?

Или где тот Лукан,[56] кто убиение

Зятя пел[57] языком славного Пиндара?

Позабыты и презрены.

В крае Фебовом в сем солнечном не было

Места, и островка не было малого,

Каллиопа не шла где бы стопой своей, —

80 В песнопеньях искусная.

Пухлогубый индус с кожею смуглою,

Кто над светлой водой первым идет смотреть

Феба новый восход златоголового, —

Любит даже и он стихи.

Феспиадов Гадес[58] также стихи познал,

Что всех ближе лежит к солнцу закатному,

И последним глядит, как омывает день

В океане дневную пыль.

Что о многом твердить? Крайняя Туле их[59]

90 Знала, в сонме теней Стикса пустынного

Не в презренье стихи: вот и свидетель есть —

Сам Родопский поэт, Орфей.[60]

Он игрою своей, о похищении

Эвридики скорбя,[61] царство подземное,

Говорят, умолил, тронул Плутона он,

На кифаре играючи.

Я скажу, и Стримон, мчащийся в пене вод,

Укротил Эагрид[62] песнями; вышними

Он услышан, и вот сам он своей рукой

100 В небе место стяжал себе.

И Бистонский поэт[63] лирой, — то знают все, —

Что ему Аполлон дал при рождении,

Тронув плектром своим струны, игрой пленил

Лес, а также и рощ богинь.

Звери дикие тут, пенья заслушавшись,

Все пришли, и дают неприрученные

Гривы в руки, пока песни поет Орфей,

Покоряясь во власть певца.

Эта нива и птиц тянет непомнящих,

110 Пока ищут они милым птенцам еду,

И на крыльях паря, ловят среди небес

Той кифары звучание.

Большим кажется все от изумления:

И корабль в парусах, не поддававшийся

Всех усилиям, вдруг море влечет, подняв,

Восхитившись его игрой.

Но я больше скажу: небо и край теней

Он равно покорил нежнозвучащею

Песней, даже и груз тяжкий Сизифа он

120 Пригвоздил своей песнею.

Вспоминая, теперь книг я коснусь святых:

Побеждал Гедеон, пела.пока труба,[64]

и Саула Давид песней сумел смирить,

И костер свой унял огонь.

Это я говорю, чтоб подтвердить, что все

Песня может смирить; кто же талантлив, тот

Безрассуден, увы, если дерзнул презреть

Песни, глупый, бессмертные.

Разве нет? Ты правдив, горе, увы, и стыд!

130 Преисподней самой здесь человек лютей,

Не пленяет его песнь сладкозвучная,

Звуков сладостных он бежит.

Больше, он ведь всегда будет преследовать

Ярым гневом своим, алчных волков лютей,

И свирепее птиц тех, что питаются

Пищей всюду пернатою.

И творенья лежат дивные попраны;

Каллиопа сама, хора поэтов свет,

В небреженье, из всех изгнана мест, живет

140 Средь скалистого хаоса.

Дикость всюду царит, царство надменное

Над искусством твоим с трона смеется, Феб,

Лавроносным, мужик варвар над песнями

Знатока проявляет власть.

Но зачем все глупцов вины преследую

В этих строфах моих? Думаю, до зари

Веспер,[65] небо кругом звездами красящий,

Ясный, скроется от меня.

Столько звезд не блестит в небе сверкающих

150 На вершине его ночью безмолвною

И не столько весна с теплым Фавонием[66]

Изливает на землю роз,

Сколько уст у меня пусть будет, сколько пусть

Звуков, но никогда, верь, их не хватит мне,

Чтоб скорбеть о нужде давней священных строф,

Что повержены злом в наш век.

И на песни за то ныне в досаде я,

О поэты, — души часть не ничтожная, —

Потому, говорю, бросил я страсть свою,

160 Муз огонь уж совсем остыл.

Так как жар Аонид[67] ныне в забвении,

Ум безумный творит, впавший в невежество;

Тех, кто песни поют, мнит он безумцами,

Пальцем тычет со смехом в них.

Так вот редкостный дар зависть к себе влечет,

Но все это сразив, он победит; вы, прочь,

Кто в убожестве сник. Голову, зависть, спрячь,

Что раздулась от глупости.

Все, что хочешь, тверди: только бы песни нам

170 Поспешили, звуча, дать наслаждение.

Смейся — это ничто: будет все больше нас,

Славой будем мы венчаны.

Ты, завистник, теперь свой прикуси язык —

Мы не спели еще песни святилищам;

Но Давида уж скиптр пусть я возьму, что был

Из Мелхома отлит венца.[68]

Дебелаима дочь[69] пусть будет мне женой,

От блудницы ведя славный Израиля род,

И заблещет отсель Господа род славней

180 В лоне сладостном Либетрид.[70]

Против нас, говорю, можешь, завистник, вздор

Изрыгать, изнурять завистью грудь свою, —

За славнейшими мы рьяно последуем, —

Конь не чувствует мошкары.

Рвенье наше тебе больше доставит мук:

Перестань-ка теперь песни преследовать,

Чтоб тебе не пропеть скверную песнь, явив

Щеки всем посрамленные.

Если, аист ты наш, будешь упорствовать,

190 То сумеешь едва ль мерзкий отдернуть клюв:

Поедай среди рощ гадов ползучих ты —

И священных не тронь орлов.

Как в былые года, флейты Родопские,[71]

Не иначе мою музу тревожили,

Так на благо и ты, новый Тиринфянин,

Движешь души остылые.

Жар святых Аонид вновь возвратился к нам;

Скорбь изведав и боль, снова воспрянула

Муза, хоть и слаба, все же моя, — и вот

200 С лирой дружит опять, резвясь.

Какова, ты скажи, радость была тогда,

Когда после словес музы торжественных,

Наконец, среди дня строфы твои, поэт,[72]

Слушал я сладкозвучные?

Слава, пусть велика, — меньше она заслуг,

Слава, пусть велика, но, признаюсь, твои

Песни, как и стихов метры искусные,

Выше славы самой твоей.

Ты второго стихом даришь Вергилия,

210 А коль мило сплетать прозу свободную —

Прозой, я признаюсь, ты — Цицерон второй:

Так мне нравится все твое.

Так иди же стопой избранной, я молю, —

Не ничтожная ты слава столетия,

Ты — надежда одна, ты и огонь в груди,

Тех поэтов реликвия.

Пусть занятьям твоим музы содействуют,

И пусть судьбы тебя долго хранят для нас

В жизни этой, и нить самую долгую

220 Пусть Лахеса тебе продлит.[73]

И когда для тебя смертный настанет день,

Всё же ты навсегда будешь для нас живым

И у всех на устах, вечно в чести за свой

Превосходный талант. Прощай.