Когда грохнул взрыв, Том Берри свернулся клубком, поджав ноги. При этом он стукнулся коленом обо что-то железное, и нога онемела. Растирая ее, Том осторожно поднял голову и увидел, что один из налетчиков лежит. Это был тот любвеобильный малый. Берри решил, что его уложил взрыв, но увидев, как вожак отряхивает свой плащ, понял: взрыв тут ни при чем.
Неожиданно сознание пронзил лучик надежды: Берри сообразил, обо что он ударился коленом. Судорожно обшарив грязь подле себя, он наткнулся на пистолет.
Перевернувшись на живот, он высунулся из-за колонны, подпер левым запястьем ствол «тридцатьвосьмерки», поймал было вожака на мушку, но тот внезапно склонился над телом «любовника». Берри услыхал выстрел. Вожак расстегнул плащ и что-то снял с трупа. Похоже, жилет. Берри смотрел, как он надел его на приземистого толстяка.
У Берри стали слезиться глаза. На мгновение он зажмурился, чтобы разогнать туманившую взор пелену, а когда открыл глаза, низенький уже скрывался в проходе, за ним следовал здоровяк. Он поймал в прицел широкую спину и спустил курок. Здоровяк вздрогнул и тяжело рухнул на спину. Берри начал лихорадочно искать вожака, но тот уже скрылся.
Старик все еще распинался, но Анита Лемойн уже не слушала. Тоже мне, пророк-самоучка. Сопротивляясь качке вагона, Анита выглянула в окно. Пути, тоннельные стены, сигналы мелькали, словно в барабане химчистки. Возникла станция, оазис света, толпы людей…
— Никогда не подозревал, что эти штуки такие быстрые.
За ней стоял театральный критик, помятый, сопящий, будто ему было тяжело нести свой собственный вес. Лицо его отливало алкогольным румянцем, в голубых глазах светилась наигранная простота.
— Боитесь? — спросил он.
— Вы слышали этого старого весельчака? Он знает подземку. Нам не грозит ничего страшнее смерти.
— Я все хотел узнать, — его взгляд стал совсем невинным, — вы давно работаете в театре?
Избитый прием. Ладно, хоть время скоротаем.
— Два года.
— Я точно так и подумал. — Сопенье прекратилось. — У меня хорошая память. Уверен, что встречал вас в театре. Только вот в каком?
— Вы когда-нибудь бывали в Кливленде, Огайо?
— Еще бы. Вы там работали?
— В «Маленькой жемчужине». Продавала в антрактах воздушную кукурузу.
— Шутите…
Он рассмеялся и, воспользовавшись очередным толчком вагона, полуобнял ее за плечи. Анита автоматически улыбнулась.
— Кто станет шутить в такой момент? Может, через пять минут мы все будем покойниками.
— Вы не верите старику? Насчет красного сигнала, который нас остановит?
— Конечно, верю. — Она ткнула пальцем в окно. — Я все жду красные сигналы. Но попадаются одни зеленые.
Он снова прижался к ней. А почему бы и нет? Может, последний раз в жизни? Но даже эта мысль не могла отвлечь се от наблюдения. Пролетев «Фултон-стрит», вагон вновь мчался по тоннелю. Впереди, насколько хватало глаз, приветливо мигали зеленые сигналы.
Как только поезд пролетел станцию «Фултон-стрит», патрульный Гарри Рот связался со штаб-квартирой.
— Только что промчался.
— О’кей.
— Хотите, я вас повеселю?
— Как-нибудь в другой раз.
— Нет, погодите. Я не заметил в поезде машиниста.
— Что ты городишь!
— Я не увидел в кабине никого. Переднее стекло выбито, в кабине пусто. Я стоял на краю платформы и смотрел в оба. Чтоб мне не сойти с этого места!
— Ты что, не знаешь, что поезд без машиниста идти не может? Там для этого специальная кнопка сделана.
— О’кей, извините.
— Вы действительно уверены, что в кабине никого не было? — вмешался начальственный голос.
— Ну, может, он нагнулся.
— А, нагнулся. Связь кончаю.
— Не веришь — не надо, — сказал сам себе патрульный Рот. — Катись к чертовой бабушке. Извините.
Колонна была надежной оборонительной позицией, ничего не скажешь, но Райдер не относился к числу сторонников обороны. Стрелявшего нужно убить, причем быстро, иначе он блокирует аварийный выход.
Когда раздался выстрел, его действия стали совершенно инстинктивными. Ясно, что проскочить мимо тела Стивера в аварийный выход ему не удастся, поэтому он, пригнувшись, метнулся за колонну. Стреляли сзади, но на путях никого не было видно. Враг, очевидно, тоже скрывался за колонной. Кто он такой — коп или пассажир — значения не имело.
Он взглянул на выход. Из просвета на него уставился Лонгмен. Райдер жестами показал ему — лезь наверх. Лонгмен застыл, как соляной столб. Райдер решительно повторил приказ и топнул ногой. Лонгмен на минуту заколебался, затем повернулся к лестнице.
Стивер лежал там, где рухнул навзничь. На неподвижном лице выделялись лишь открытые живые глаза. Пуля перебила хребет, и Стивера парализовало. Он выбросил обоих компаньонов из головы.
Ситуация складывалась следующим образом: враг точно знал, где он находится, в то время как Райдер лишь угадывал его местоположение. Обнаружить вражескую позицию можно было, только вызвав огонь на себя. Шаг рискованный, но ничего иного не оставалось. Он проверил пистолет и выдвинулся боком из-за колонны. Моментально прозвучал выстрел, и Райдер дважды ответил на вспышку, после чего вновь укрылся за колонной. Он напряженно вслушивался, но с той стороны не доносилось ни малейшего шороха.
Попал он или нет? Стоя в убежище, проверить было нельзя, а поэтому приходилось снова рисковать. Противник вряд ли клюнет на ту же удочку еще раз, но времени для маневра не было. Он выскочил из-за колонны и кинулся к следующей. Выстрела не последовало. Одно из двух: либо он попал во врага, либо тот затаился, чтобы ударить наверняка. Райдер метнулся к следующей колонне. Не стреляет. Он сделал еще один бросок и тут же увидел его: человек лежал на путях, только ноги скрывались в тени колонны. Райдер понял, что попал. Он не знал, насколько серьезной была рана, и поэтому дело следовало довести до конца.
Он вышел из-за колонны и прямо по междупутью пошел к врагу. Тот вытянул правую руку, и Райдер заметил на полотне в нескольких сантиметрах от растопыренных пальцев пистолет. Противник, увидев или услышав его, попытался подползти к пистолету — и не смог.
Теперь его можно было спокойно прикончить.
Когда «Пелем 1-23» пронесся мимо станции «Уолл-стрит», возбужденные пассажиры вновь окружили старика.
— Где же красный свет?
— Мы не остановимся! Мы все убьемся!
Мамаша завопила в голос, как плакальщица на похоронах, и у старика сжалось сердце. Именно такой вопль вырвался лет шестьдесят назад у его матери, когда она узнала, что его брат, ее старший мальчик, попал под трамвай.
— Будет красный свет! — заорал он. — Должен быть.
Он повернулся к девице, стоявшей в передней части вагона. Та покачала головой.
— Поезд остановится, — запинаясь, проговорил старик.
Первая пуля вонзилась в правую руку Тома Берри, и пистолет отлетел в сторону. Вторая чиркнула о колонну и вонзилась в тело пониже груди. Удар свалил его влево, на путевое полотно.
Он смотрел, как вожак идет к нему — спокойно, неторопливо, опустив пистолет книзу. С какой скоростью он идет? Ровно столько ему осталось жить. Главарь мог остановиться, прицелиться и прикончить его (он был уже в трех шагах), но, подумал Берри, это педант: он пристреливает жертву традиционным образом — приставив ствол к виску. Именно так он обошелся со своим подручным-«любовником», тщательно, без суеты. Мгновенная красная вспышка, и потом — спокойствие. А собственно, что хорошего в спокойствии? Что могло быть хорошего в этом треклятом спокойствии?
Когда вожак навис над ним и Том увидел перед глазами черные башмаки, он всхлипнул. Вожак начал склоняться. Берри закрыл глаза. Будет ОНА по мне плакать?
В тоннеле грянул выстрел.
На станции «Боулинг-грин» транспортный патрульный Северино стоял так близко к краю платформы, что «Пелем 1-23» обдал его пылью и сажей. Он вглядывался в кабину. Его доклад диспетчеру полицейской штаб-квартиры был настолько краток и сух, что не оставлял сомнений в правдоподобии.
— В кабине никого нет. Повторяю: в кабине никого нет. Окно выбито, и в кабине никого нет.
В голове Дэниелса прокручивались кадры эпизодов, никак не связанные друг с другом. То он высаживался на Сайпане с ребятами из славной 77-й дивизии, а японские орудия били
по ним прямой наводкой, и столбы воды вырастали со всех сторон, и криков раненых не было слышно за адским грохотом. В следующее мгновение он оказался в тоннеле подземки, чувствуя обдувавший лицо ветерок. А потом без перехода — в патрульном обходе своего участка на 3-й авеню. По левую руку — лавки ирландцев, по правую — армян. Перед глазами проносились люди (кого-то он помнил, кого-то уже нет), выстрелы, падавшие тела, кресты на кладбище Сайпана, улыбающиеся лица.
Навстречу ему шел человек. Дэниелс нахмурился и ускорил шаг. Он снова был в тоннеле, и впереди него по междупутью медленно шел человек. И у него что-то в руках. Пистолет? Никому не дозволено ходить с оружием в его зоне. Он вытащил из кобуры свой пистолет. Человек остановился. Наклонился…
— Эй! Стой на месте! Брось оружие!
Человек вскинул голову, присел, и Дэниелс увидел вспышку. Он пальнул в ответ, и грохот выстрела прояснил ему голову. Вот так же он подстрелил того громилу, который ввалился в салун Поли Райяна…
Последней мысли у Райдера не было. Он умер мгновенно, едва ощутив привкус металла на языке: свинцовая болванка тридцать восьмого калибра вошла прямо под подбородок и, сокрушив зубы и небо, ввинтилась в мозг.
Хорош выстрел, подумал Дэниелс, вот так же тридцать пять лет назад он пристрелил вооруженного громилу, пытавшегося разнести салун Поли Райяна. За это он заработал первую в своей жизни благодарность, не говоря уже о Поли — тот добрых пятнадцать лет посылал Дэниелсу к каждому рождеству ящик виски, покуда его образованный сынок не принял заведение. Он уже не считал себя обязанным, и отцовские заветы были ему не указ.
Старый конь борозды не портит, с удовлетворением подумал он, рука все так же тверда. Что, собственно говоря, понадобилось этому малому в подземке?
Он подошел к поверженному преступнику. Тот лежал лицом вверх, уставившись в свод тоннеля недвижными глазами. Дэниелс нагнулся. Рассматривать особенно было нечего — аккуратно одетый человек средних лет с изуродованным окровавленным лицом. Одним преступником меньше. На статистике это не отразится, такой уж город. Но в перестрелку с полицейским офицером он больше не ввяжется.
Дэниелс повернулся к жертве. Бедняга! Светлые волосы вымазаны в крови, босые ноги почернели от сажи, сандалии свалились, пончо порвалось. Он встал на колени и произнес утешающим тоном:
— Здесь далековато до больницы, мисс, но мы вам поможем.
Лицо жертвы сморщилось, глаза сузились, губы приоткрылись. Дэниелс склонился ниже, чтобы разобрать шепот, но вместо него раздался басовитый смех, удивительно гулкий для молоденькой девушки.
Прескотт не понимал, как поезд мог двигаться без машиниста — ведь именно для этого существовала кнопка безопасности. Но настойчивость дежурного лейтенанта переборола сомнения. Повесив трубку, он повернулся к Кореллу.
— Поезд никто не ведет. Остановите его!
— Поезд сам по себе ехать не может, — отмахнулся Корелл.
— А этот едет! Они как-то обхитрили контроллер и запустили вагон. Не спорьте. Он уже около «Саут-ферри», там развернется на углу и влетит в хвост поезда на «Боулинг-Грин». Что, вы не можете включить красный сигнал и тормознуть его? Скорее, ради бога!
— Выродки! — рявкнул Корелл, и Прескотт почувствовал в его голосе тревогу. — Надо успеть перехватить его…
— «Пелем один — двадцать три» прошел станцию «Саут-ферри». Скорость — тридцать. Движется в сторону разворотного круга, — сообщила башня «Нэвинс-стрит».
Прескотт застонал, но Корелл вдруг мефистофельски усмехнулся.
— Не волнуйтесь. Я этого сукина сына остановлю.
Его ухмылка становилась все шире, он засучил рукава, сделал несколько пассов и произнес:
— «Пелем один — двадцать три», главный диспетчер приказывает тебе остановиться! Оп-ля!
Прескотт кинулся на Корелла и начал молча душить его.
Потребовались усилия четырех диспетчеров, чтобы разомкнуть мертвую хватку Прескотта. Свалив его на пол, они навалились втроем, а четвертый держал руки полицейского.
— Таймер! — засипел Корелл. — Вы когда-нибудь слышали о таймере?!
— На разворотном круге есть таймер, — стал успокаивать Прескотта светлокожий диспетчер с потухшей сигарой во рту. — Если поезд слишком быстро влетает на поворот, то включаются красные сигналы, поднимаются автотормоза и поезд останавливается.
— Воротник как жеваный, — жалобно сказал Корелл.
— Не сердитесь, — продолжал светловолосый. — Он маленько пошутил.
— Слезайте, — устало отозвался Прескотт. — Я вас не повезу.
— Значит, поезд идет, а в кабине никого нет? — повторил окружной начальник, брызгая слюной в микрофон.
— Да, сэр. Так точно.
Окружной начальник наклонился к шоферу.
Машина дернулась, как ужаленная.
— Надо доверять интуиции. Они там, — сказал он комиссару.
— Были там. Они нас купили, Чарли.
— Жми!
— Туда уже летят все машины, — заметил комиссар, — но они тоже опоздают.
Окружной начальник сжал кулаки и с силой стукнул по сиденью.
Кто-то проклинал старика, кто-то выл, а один, как показалось Аните, зашелся в приступе безудержного хохота. Минимум дюжина пассажиров кинулась в хвост вагона. Театральный критик, еще недавно сопевший рядом, тоже отошел. Удивительное дело, им казалось, что в хвосте безопасней.
Старик сидел, опустив голову, губы его дрожали. Чего ему вздумалось орать о красных сигналах? Что он, жизни не знает? Теперь все шишки будут валиться на него: подал надежду — изволь обеспечить ее. Сидевший рядом с ним негр в берете был подтянут, подбородок вперед, нога за ногу. Кровь на щеке почти не заметна. О’кей. Он-то, по крайней мере, не трус. С ним мы составим яркую пару. Ах да, еще старая пропойца — эта знай себе спит. Наверно, видит во сне большую бутылку. Ничего себе трио!
Вагон с грохотом влетел на станцию «Саут-ферри». Здесь та же картина: платформа, загруженная бушующей толпой. Они стремительно погрузились в тьму тоннеля. Что теперь? Впереди она увидела изгиб тоннельной стены. Теперь она знала, что будет. Они идут слишком быстро, чтобы вписаться в поворот. Колеса оторвутся от рельсов, вагон ударится в стену, зазвенят колонны… Она напрягла ноги, упираясь в пол… и увидела впереди красный сигнал. Ай да старик, прав-таки оказался в конце концов! Увы, слишком поздно, они не впишутся в поворот…
Под ногами раздался страшный треск, ее отбросило от окна. Под хвостом вагона что-то заскрежетало. Толчок. Еще толчок. Конец? Нет, колонны замедлили бег… Вагон, пошатываясь, останавливался.
Испуганная тишина в хвосте вагона сменилась истерическим воплем радости. Живы, черт побери, подумала Анита. Она привалилась к двери. Старик смотрел на нее, силясь улыбнуться.
— Ну, милочка, я же говорил — мы остановимся!
Алкоголичка, проснувшись, приоткрыла глаза и невнятно поинтересовалась:
— Это что — «Сорок втора…»?
Гвоздь программы, подумала Анита. Такое не придумаешь.
Сквозь решетку аварийного выхода до Лонгмена доносились звуки города. Он начал было толкать ее вверх, но чья-то нога чуть не опустилась ему на пальцы, и он отдернул руки. Потом снова уперся в перекладину лестницы и изо всех сил надавил на решетку. Ржавые петли взвизгнули, на лицо Лонгмена посыпались куски грязи. Еще рывок — и он откинул решетку. Лонгмен осторожно высунул голову, глаза оказались на уровне тротуара. В этот момент снизу донеслись выстрелы. Замерев на мгновение, Лонгмен стал подниматься по лестнице — и вот он уже на земле.
Первым делом медленно опустил решетку. Та с лязгом улеглась на место, подняв тучу пыли. Несколько прохожих взглянули на него, но ни один не остановился. «Знаменитое нью-йоркское безразличие!» — торжествующе подумал он, переходя через улицу и вливаясь в поток пешеходов. Впереди, на углу 17-й улицы, он заметил полицейский автомобиль. Машина стояла во втором ряду, и водитель, высунувшись из окна, что-то втолковывал пешему копу. Не глядя в их сторону, Лонгмен ускорил шаг и свернул на 16-ю улицу. Пройдя метров двадцать, он усилием воли заставил себя шагать медленнее. Слева тянулась решетка, за которой виднелся массивный куб средней школы имени Вашингтона Ирвинга. Из дверей вылетела группка подростков — китаянка с ярко накрашенными губами в мини-юбке, чернокожая девушка и двое ребят в кожаных пиджаках.
Когда он проходил мимо, один из парней рухнул перед ним на колени.
— Дяденька! Отстегни пару кусков заслуженному двоечнику!
Лонгмен обогнул протянутую ладонь.
— У тебя полно денег! Я же вижу! — дурашливо крикнул малый.
«Только этого не хватало», — в панике подумал Лонгмен. Нет, отстали. Впереди показались обнаженные деревья Гремерси-парка… Что это были за выстрелы, догнавшие его на лестнице? Райдер? Нет, с Райдером все будет в порядке, не такой он человек, чтобы подставлять лоб под пулю. Хватит смертей, и так уже все случившееся ужасно.
Вот и поворот на 18-ю улицу. Лонгмен пересек 3-ю авеню, затем 2-ю. Теперь он уже видел свое жилье — грязно-коричневый дом с облупленным фасадом и темным входом, из окон торчали одинаково тоскливые физиономии собак и жильцов. Он поднялся на второй этаж, открыл ключами три замка, вошел в квартиру и тщательно запер дверь.
Пройдя на кухню, он отвернул кран и подождал, чтобы вода стала похолоднее. Над мойкой висело зеркало в паутине трещин. Взглянув на свое лицо, Лонгмен внезапно издал вопль — так его распирал восторг.
Спустя пять минут после того, как вагон остановился, через переднюю дверь в него вскарабкались двое. Первый, в форме машиниста, открыл ключом кабину и вошел внутрь. Второй был полицейским.
Атакованный галдящими пассажирами, коп поднял руки: — Я ничего не знаю. Сейчас мы выведем вас из поезда.
Я ничего не знаю…
Поезд тронулся, и через две минуты подъехал к залитой светом станции «Боулинг-Грин». Анита выглянула в окно.
На краю платформы стояла цепь копов. Взявшись за руки, они сдерживали нажимавшую толпу. Человек в форме помощника машиниста приблизился к вагону с каким-то ключом в руке. Двери открылись. Неукротимая масса пассажиров, стремившихся занять долгожданные места, попросту смела копов с пути. «Все как раньше, — подумала Анита. — Господи…»