1935.V.27. Соловки. № 20. Дорогая Аннуля, на днях отправил вам письмо. Начинаю новое. От вас нет известий, очень безпокоюсь. Тут сразу стала весенняя обстановка. Сегодня озера здешние оказались без льда, хотя еще вчера был лед — черный и чернотемнозеленый. Снега остались лишь небольшие пятна в лесу. Канальцы — сообщения между озерами полны водою — темнокоричневой от торфа. Кукуют со вчерашнего дня кукушки. Сегодня видел первую лягушку. Муравьи копошатся и строятся — каждый несет что-нибудь, кто веточку, кто щепочку, кто травинку или хвою. Появляется трава, сегодня съел несколько листочков снитки. Около лаборатории расцвело несколько марга-риток. Дорожки почти внезапно просохли — тут ведь либо торф, либо песок, а дорожки устроены недурно. Круглые сутки светло, и не можешь решить, что, уже светло или еще светло. Если не ошибаюсь, в 10 ¹/₂часов или позже видел еще закатный диск солнца.

Но все думаю о вас, моих дорогих. V.30. Стоит погода самая неустойчивая. Вчера целый день валил снег, было холодно; сегодня — тоже снег утром. Временами светит солнце, а потом снова небо нахмурится. С утра до ночи (которой нет) и с ночи (которой нет) до утра кукует кукушка, у самой лаборатории. Лежат груды еще нерастаявшего снега. Сейчас, накануне выходного дня (впрочем, теперь выходные — ударники) сидел на нашем озе¹ у беседки. Солнце еще высоко, хотя без четверти десять. Холодновато. Не умолкает кукушка. Все думаю о вас, моих дорогих, и чем больше — тем грустнее. VI.1. Дни серые, и ночи тоже, днем сумеречно, ночью не темнее. Вот вчера в 11 ч. ночи еще скользило между темных облаков, в щели, закатное солнце. Здесь ведь оно не ложится, падая вниз, а движется почти горизонтально. А сейчас, 7 ч. утра, сумрачно, падает обильный снег, холодно.—

Вечером. Целый день валил снег, очень холодно, метелица. К вечеру все оказалось заваленным снегом, трава, дома под снежным покровом, из всех щелей выбиваются холодные струи и снег: норд-ост. А между тем, вот 3-й час ночи, на дворе светло и сразу видно, что не зима. Как будто мы у южного полюса, а не у северного: ведь на крайнем юге как раз теперь зима, а у нас сущий декабрь. Вьюга такая, что трудно выйти за дверь. VI.2. Сегодня опять все то же — вьюга, метель, снег; пейзаж совершенно зимний. Лишь под вечер снег перестал выпадать и на дороге слегка подтаял, так что сделалась грязь. Только что вернулся из Кремля, ходил получать твою посылку — папиросы. Как раз у меня не было никаких ни папиросных, ни махорочных запасов².Но когда вернулся, опять пошел снег. — Вот я все пишу вам про погоду, хотя думается только о вас, но этого не напишешь. Вспоминаю малейшие подробности прошлого, о каждом из вас отдельно. О том, как я ждал Васюшку, года за 3 до его рождения, как чувствовал, что он где-то есть уже, хотя я и сам не знал, где и как. Когда он только что родился, то посмотрел на меня и было ясно, что он узнал меня. Но это было только несколько мгновений, а потом сознательность взгляда исчезла. Припоминаются все его первые движения и проказы. Помнишь, как он спустил в щель пола коробку визитных карточек, карточку за карточкой, как старался над этим и торжествовал, что удалось! Припоминаю, как почувствовал Кирилла, в поезде, когда я ехал домой и разговаривал с одним молодым рязанцем. Тебя я почувствовал летом 1905 года, когда возвращался из Тифлиса и, попав не на свой поезд, заехал в сторону, так что пришлось высадиться на маленькой станции и прождать целый день своего поезда в полях и на лугах. Это было 15-го августа. Олечку почувствовал, как пришедшую, как идущую взамен Вали³, Мика — как идущего взамен Миши⁴, а Тикульку — как саму по себе, как мое утешение. Помнишь, как Кирилл любил кошек и наряжал их и плакал, что у него нет хвоста. Тут живет крупный кот, и я, как посмотрю на него, вспоминаю страсть Киры. Помнишь, как Оля обиделась на меня за янтарь и сказала тынтарь. Помнишь, как Кирилл возился с Олей и все твердил, что это его собственная сестра. Мик особенно припоминается, м.б. потому, что пишу для него. Впрочем, пишу, всех имея в виду, и сливаются черты и образы всех, начиная с меня самого в детстве: тут и Вася, и Кира, и Мик. — Помню, раз водил вечером гулять Васю. Идем вдоль забора к Вифании⁵ и вдруг меня пронзило ощущение, что я — не я, а мой отец, а Вася — это я, и что повторяется, как папа меня водил. Всех вас чувствую в себе, как часть себя, и не могу смотреть на вас со стороны. Помнишь, как был пожар в Лавре, Васюшка заволновался и сказал, что перестанет собирать марки (его тогдашняя страсть), если пожар прекратится. Ему наверно тогда

было менее 7 лет. Дорогая Аннуля, прошлое не прошло, а сохраняется и пребывает вечно, но мы его забываем и отходим от него, а потом, при обстоятельствах, оно снова открывается, как вечное настоящее. Как один поэт XVII века написал:

Die Rose, den dein auber Auge Sieht

— Роза, которую видит твой внешний глаз, она от вечности процвела в Боге⁶. VI. 4–5. Крепко целую тебя, моя дорогая. Сегодня, наконец, светит солнце.

О. Павел Флоренский с детьми Ольгой и Миком.

Загорск. Фотография. 1925 г.

1. Оз (геол.) — гряда в виде узких извилистых валов с волнистой линией гребня.

2. Приведем письмо Р. Н. Литвинова этого же времени, где говорится о жизни сотрудников лаборатории и рассказывается об о. Павле (1935.IV.21): «С каждым месяцем становится труднее писать письма, так как впечатлений новых, в сущности, нет, а то необыковенное, что бросалось в глаза, становится привычным и писать об этом не имеет смысла. Я на Острове „только“ 9 месяцев, т. е. почти что новичок… Эстетические мои потребности полностью удовлетворяются курсом высшей математики, который имеет место в Кремле через три дня в четвертый (лектор на курсах — з/к Павел Флоренский. — Ред.) и пейзажами. Разговоры наши очень редко касаются злободневных островных тем, как будто бы мы и не были островитянами. Разве что расскажут какой-нибудь местный анекдот или последнюю новость. Иногда — но это бывает, когда мы не очень устали, т. е. довольно редко, ночью, уже в постели (нельзя писать — в диванах, как это есть на самом деле) я с однокомнатком некоторое время тихо беседуем. О чем угодно, начиная с философских тем, переходя то на поэзию и теорию стиля, то на термодинамику или органическую химию. Нужно сказать, что редко я встречал настолько образованного человека и в то же время такого глубокого. В то же время он очень беспомощен в таких простых делах, как например, ну забивка гвоздя, путается в арифметических действиях и к тому же бесконечно деликатен, так, что даже когда делаются глупости — он делает вид, что это, видимо, так и надо. В общем, все имеет свои компенсации. Для меня он большое утешение. Кажется мое общество ему тоже не является неприятным. Он пишет домой очень мелким почерком, еще убористее моего, и так как у него семья большая, то письмо пишется с таким расчетом, чтобы его можно было бы разрезать на полосы и отдать каждую адресату. Так в невинных изобретениях проходит понемногу время. А летит оно поразительно быстро, вероятно, оттого, что нет никаких вех для зацепления».

Через два дня — 1935.IV.23 — Р. Н. Литвинов посвящает Флоренскому почти половину письма: «Работа двигается вперед. Тут мы ищем разрешения практической проблемы, а пока что пришлось наткнуться и справиться с теоретической задачей. Это было очень весело. Название задачи — потенциалы концентрационной цепи серебра, азотнокислое серебро, галоиды серебра и серебро в зависимости от температуры и концентрации. Зачеты идут, по здешнему масштабу великолепные, точно не помню какие, настолько по существу они незначительны… Мой сожитель, о котором я с тобой говорил в Нижнем, очень милый человек и относится к людям первого порядка. Образован чрезвычайно — от ассирийской клинописи до физикохимии — от метрики и ритмики до сверхвысшей математики. Крайне беспомощен в делах хозяйственных. До предела деликатен. Суждения и вкусы литературного порядка совпадают с моими на 100 %. В работе экспериментального порядка я сильнее, в работе теоретического порядка — он. Хотя, как нарочно, раньше он много работал именно экспериментально, но по рассеянности обязательно что-нибудь <…> перепутает. В общем, мы стали большими друзьями, хотя, вероятно, он доставляет мне больше интересных мыслей, чем я ему. Он с тобой заочно знаком и просил передать от него поклон. Что я и делаю. Очень любопытные вещи он рассказывал и о А. Белом, и о В. Брюсове. С первым из них он был в личной дружбе, а со вторым — совсем нет. Много говорит о Розанове и В. Иванове, которые были близкими его знакомыми. Вообще же говоря, тот подход к вопросам трансцендентного порядка, о котором мы с тобой когда-то говорили (если ты не забыла), совершенно неожиданно оказался очень реальным. В той мере, которую он применяет, многое совершенно для меня приемлемо. К сожалению, абсолютно мало времени для разговоров, которые не представляют интереса для других обитателей нашего скита. Нужно сказать, что по случаю отсутствия реальных помех этому делу, балуемся мы стихосложением. Возобновил я это занятие в подвальчике на М. Покровке (от нечего делать), а он на БАМе. Таким образом, он ночью читает мне отрывки из своей поэмы (о вечной мерзлоте), а я ему более сжатые вещи и хвалим друг друга. Как видишь, во всем есть утешение. Конечно было бы лучше, если бы не приходилось утешаться. Но приходится…»

Это письмо — яркий пример иносказания. Понятно, что собеседники говорили о религии, а говорить об этом было опасно: «абсолютно мало времени», «всюду помехи», а разговоры «не представляют интереса для других». Слова «подход к вопросам трансцендентного порядка, о котором мы с тобой когда-то говорили (если ты не забыла), совершенно неожиданно оказался очень реальным» можно понять как указание на то, что Флоренский мог тайно совершать богослужения. «Отрывки из поэмы о вечной мерзлоте» — фрагменты поэмы «Оро».

3. Так звали в семье сестру П. Флоренского Ольгу.

4. Гиацинтов Михаил Михайлович (?—1915) — брат А. М. Флоренской, священник.

5. Вифания — скит Троице-Сергиевой Лавры.

6. Цитата из книги немецкого поэта Ангелуса Силезиуса (псевдоним Иоганна Шефлера; 1624–1677) «Херувимский странник» (1674). См.: Silesiusdwgelus.Cherubinischer Wandersmann. Herausgegeben von Georg Ellinger.Halle, 1895.S.29; Силезиус A.