Старик: «Быть может, хочешь ты лежать?»

Странник: — Чтоб ни сестра, ни брат, ни зять

Не знали где я. Чтоб жена

Забыла, роком сражена

Об имени моем, о мне

Не вспоминала б и во сне,

Чтоб все надежды отцвели,

Я испарился бы с земли,

Как здешний снег, что намела

Нежданно майская метла.

О да, хотел бы я лежать,

Откуда не вернуться вспять.

Старик: «Я вижу, странник, ты скорбишь.

Вдохни полнее нашу тишь,

И боль замрет у нас на льдах

И пред людьми забудешь страх».

Странник: — «Ну что ж, ничуть не утаю

Я боль душевную свою,

Озлоблен, мрачен, грустен, дик.

Да, люди чужды мне, старик.

Не говори мне: „Каждый — брат“.

Не зная низости охват,

В тайге ты бродишь весь свой век.

Волк — человеку человек,

Иль злее. Уссурийский тигр

Не мучит жертву ради игр,

А человека — не нужда,

Не голод, — зависть иль вражда

Стезей предательства, измен

Толкает к страсти злобной в плен.

Он в душу ближнему иприт

Налить хотел бы, — и горит

От злобы сердце. Другу дал

Приязни знак ты, свой кинжал.

Но в час афелия[8] забыт

Долг благодарности и стыд.

Увидишь ты друзей без маск.

Тобой подаренный дамаск,

Поверь, насколько было сил,

Твой друг в твою же грудь вонзил,

Хотя доверчивый твой сон

Хранить клялся надежно он».