1937.1.7. Соловки. № 87. Дорогой Васюшка, написал было я вам письмо, но отправить, ввиду выходного завтрашнего дня не удалось. Сажусь за следующее. — Сегодняшний день выделился из прочих: небо разъяснилось, морозно. К вечеру разыгралось сев. сияние. Часов ок. 7 в сев. части неба возник голубоватый световой сегмент, — нечто вроде света полной восходящей луны, но более яркий и резко очерченный. Сегмент этот стал подыматься над горизонтом, увеличивая светояркость с ВСВ стороны небосвода. Затем от него стали отделяться концентрические дуги, того же голубоватого цвета, тянущиеся в широтном направлении через небосвод. Точнее сказать, словно самый сегмент состоял из концентрич<еских> дуг и постепенно на них распадался. Дуга одна проходила через зенит, другая была даже южнее. Вместе с тем световой сегмент обратился в четко очерченный темный, более темный, чем остальное небо, но окруженный яркою световою дугой. Со стороны сегмента эта дуга была очерчена резко, а с внешней стороны постепенно сливаясь с небом. Кстати сказать, во время северных сияний, и в частности сегодня, небо не черное, а все несколько светится, словно расплывшийся Млечный путь. Звезды видны, но более яркие, и в числе, далеко не соответствующем яркости атмосферы. Из световых дуг по яркости, после ограничивающей сегмент, была зенитная. — По прошествии небольшого времени эти дуги, продвигающиеся по небу, стали ломаться у зенита и образовано нечто вроде шатра с вершиною в зените. Было наглядно и убедительно, что столпы шатра — не что иное, как вырывающиеся в атмосферу в надирном направлении потоки энергии, параллельные между собою — и потоки корпускул, вызывающие свечение разреженного газа. Столпы с СВ бывали светлее северо-западных; по яркости столпы меняли свой порядок, а также меняли свое место на небе. В СВС стороне наряду с голубоватыми столпами появилось обширное по пространству (по телесному углу зрения) интенсивно красное, малинового тона, свечение, как бы легкое и прозрачное облако. Длина его раза в 4–5 превышала ширину и направление по дуге круга высоты. Все свечения стали особенно живо и быстро перемещаться и менять свои яркости, несколько напоминая зарницы. Затем столпы разрушались, образуя плоские, поставленные на ребро световые облака. Далее эти облака еще более вытянулись к земле в виде световых завес, прихотливо извивающихся и красиво драпирующихся крупными, свободными складками. Строение этих завес было столбчатое, словно вся ткань их была гофрирована. Цвет завес был зеленый, причем кверху яркость убывала очень постепенно, книзу возрастала, чтобы оборваться резко. Завесы сильно и быстро колебались, как бы сотрясаемые ветром, складки перемещались, пробегая вдоль завесы, вся картина с большой быстротой изменялась. Появилось на нижней границе зеленого свечения оранжевое окаймление, красно-оранжевое, заревого цвета. Движение стало еще интенсивнее. Некоторые складки делались составными — тройными, пятерными и очень широкими, почти во всю ширину завесы. Когда свечение верхних частей завесы ослабевало, то оставалась сильно извивающаяся светлая змея. Хотя все эти явления разыгрывались по всей северной части неба, до зенита и далее, от З до В, но особенно сильно в сторону В, где были более ярки, более разнообразны и более изменчивы. От 9 1/2 до 10 ч. вечера (по зональному времени) сев<ерное> сияние светило особенно красиво. Затем оно стало меркнуть. Завесы распались на клочья, свечение уменьшило свою яркость. В 1 ч. 30 мин. я вышел взглянуть на небо. В северной части виднелись характерные светлые облакообразные массы, похожие на облака, освещенные луною, но светившиеся изнутри. Вместе с тем и небо стало значительно темнее, так что эти облака выделялись особенно отчетливо и контрастно. — Описание сев<ерного> сияния нарочно сделал тебе подробнее, т. к. наблюдения этого рода надо накоплять и закреплять. Ведь в литературе, несмотря на тысячи наблюдателей сев<ерных> сияний, все же очень немного достаточно отчетливых рассказов о них. К большому сожалению не мог сделать наблюдений магнитных, за неимением буссоли. 1937.I.11–12. После того сияния последовал ряд новых, почти каждый день, то слабых, в виде светлой дуги — над горизонтом, то сильных, когда эта дуга и <нрзб.> выбрасывает из себя столп. — Постоянно думаю о маленьком, жалею, что не вижу сны о маленьких. 1937.I.13. Сижу по обыкновению ночь.
Вот и старый стиль привел новый год. Знамения сего дня меня не веселят: видел сегодня бабушку вашу — мою маму, в грустном виде; смотрел на северное сияние, величественное, но над чернейшим, вероятно тучевым, сегментом; слушаю завывания ветра. Да и все как-то тревожно и уныло. Если под радостью разуметь не чувство восхищения, а встречу какого-то добавка к жизни, то единственною моею радостью был маленький, как новый в мире. А все остальное в лучшем случае не слишком ущербно. Конечно, — и за это надо быть благодарным. Однако при мысли о недостающем, то, что есть, бережешь скорее с боязнью, чем с радостью. Скажу лишь, что точка внутренней опоры на мир у меня давно уже сместилась с себя на вас, или точнее в вас. Поэтому единственное, чего хочу, по-настоящему, чтобы вы с мамой были довольны и пользовались жизнью и чтобы было сознание ее полноты и ценности. Целую крепко всех вас.
Маме и другим напишу после. Кланяйся Наташе. Навигация прекратилась, когда-то еще это письмо дойдет до назначения. Целую тебя, дорогой. Будь здоров и заботься о себе.
1937.V.19. Дорогой Кирилл, невольно вспоминается далекое прошлое и часто я вижу вас во сне, но всегда маленькими, равно как и своих братьев и сестер, тоже маленькими. А тебя нередко вспоминаю в связи с твоим желанием, когда тебе было лет 5, уехать на Кавказ и приписаться к какому-нибудь горскому племени. Тогда я тебе говорил о невозможности исполнить это желание. Но знаешь ли, как это ни странно, что почему-то мне симпатизируют многие магометане, и у меня есть приятель перс, два чеченца1, один дагестанец, один тюрк из Азербайджана, один турок, собственно не турок, а образовавшийся в Турции и в Каире казахстанец. Перса я слегка поддразниваю, указывая на превосходства древней религии Ирана парсизма (впрочем он со мною почти соглашается). С образованным казахстанцем иногда веду философические разговоры. А необразованный чеченец-мулла находит, что из меня вышел бы хороший мусульманин и приглашает приписаться к чеченцам. Разумеется я отшучиваюсь. Но чеченец — настоящий чеченец и вероятно немало порезал народу на своем веку. Как-то, когда он при ком-то звал меня в Чечню, тот заметил, что они головорезы и у них там режут в день по 30 человек. Чеченец возразил спокойно: «Вовсе не по 30, а по 5–6 в день, в его селении». Глаза его мрачно сверкают при всяком случае и ясно видно, что зарезать кого угодно ему ничего не стоит. Как-то он расписывал высокое качество их оружия. «А зачем вам кинжалы?» — спросил собеседник. «Как же иначе ходить воровать коней?» — ответил тот. Чеченец этот спит прямо надо мною. Впрочем мы с ним и ему подобными хорошо уживаемся. Рядом со мною, бок о бок, спит один армянский крестьянин, а с другой стороны — поляк. Иногда я высказываю сожаления, что у нас нет ни одного негра, остальные народы, белой и желтой расы, представлены полно. Крепко целую тебя, дорогой. Сообщи, куда ты едешь, и будь в поездке осторожнее при подъеме на горы и прочих рискованных случаях путешествия.
1. Двое чеченцев — Абдулкадыров Хасан и Саиев Абуязит, 1904 г.р., уроженец села Москеты (Ножай-Юртовского района), б/п, КОГПУ от 16.10.33 по ст. 58–2, 11 УК осужден к расстрелу с заменой заключения в ИТЛ на 10 лет. Приговорен к высшей мере наказания 9.Х.1937, расстрелян 25.Х или 1–4.XI под Медвежьегорском. В конце 90-х годов отыскались его потомки, которые сообщили подробности его жизни. Абуязит Саиев, которого о. Павел Флоренский в своем письме называет «чеченским муллой», был набожным человеком, изучал Коран, призывал людей к праведной жизни. Вероятно, это и стало причиной его ареста. Последнее письмо из соловецкого концлагеря родные получили от него весной 1937 г. В нем Абуязит пишет своему брату:
«Судя по всему, не выбраться мне из этой тюрьмы. Поэтому прошу, Баезд, наречь именем тюрьмы сына, если таковой в твоей семье родится. Пусть это станет живой памятью обо мне и напоминанием потомкам, что такая тюрьма есть на свете».
Первенец в семье Саиевых получил имя Соловка. Он прожил нелегкую, но праведную жизнь. Когда Соловке было 5 лет, его семья, как и все чеченцы, были высланы в Киргизию, где бедовали 13 лет. В 1956 году чеченцам было разрешено вернуться на родину. Соловка поселился в селе Червленое, стал механизатором, успешно трудился, женился, завел детей, был уважаемым в республике человеком. Зимой 1995 г. в Червленую прибыли беженцы из пылающего Грозного. Дорогой их караван бомбили. Погибла целая семья. И тут произошло чудо. Погибшая женщина исторгла из своего лона младенца. Ребенок был жив. Ни имени погибшей семьи, ни откуда она была родом, никто не знал. Младенца было решено передать самому уважаемому жителю села Соловке Саиеву. Мальчика назвали Шамилем. Он стал сыном Соловки и живет в его дружной семье. Обо всем этом П. В. Флоренскому сообщил их близкий родственник чеченский поэт Умар Саиев. В мае 2002 г. Соловка Саиев скончался.